Казалось, она хватала время за горло и высасывала из него жизнь.
Она была бледной и бесплотной, точно привидение, как будто она осталась там, в призрачном утреннем свете.
Но ее власть никуда не исчезла, ее воля все так же подчиняла себе все вокруг.
Когда двое молодых мужчин появились в комнате, в воздухе отчетливо стало ощущаться напряжение.
Гермиона посмотрела на них снизу вверх и радостно пропела:
– Доброе утро!
Вы хорошо поспали?
Я очень рада.
Она отвернулась и больше не обращала на них внимания.
Биркин, который очень хорошо ее знал, понял, что она решила не принимать его в расчет.
– Берите с буфета все, что захочется, – сказал Александр с легкой укоризной в голосе. – Надеюсь, ничего еще не остыло.
О нет!
Руперт, выключи, пожалуйста, подогрев на том блюде.
Спасибо.
К некоторым вещам Гермиона относилась без особого энтузиазма, и тогда уже Александр проявлял свою власть.
Само собой разумеется, свои интонации от перенял от нее.
Биркин сел и оглядел стол.
За много лет близких отношений с Гермионой эта комната, этот дом и царящая в нем атмосфера стали знакомыми до боли, и сейчас они не вызывали иных чувств, кроме отвращения. У него не могло быть ничего общего с этим местом.
Как хорошо он знал Гермиону, которая чопорно сидела, погрузившись в молчание, с задумчивым выражением на лице, и в то же время ни на секунду не теряя своей властности, своего могущества!
Он знал, что в ней ничего не менялось, что она точно застыла, и это выводило его из себя.
Ему трудно было поверить, что он все еще в своем уме, что перед ним не статуя из зала царей какой-нибудь египетской гробницы, где сидели великолепные мертвецы, память о которых жива и поныне.
Как досконально он знал Джошуа Маттесона, который постоянно говорил и говорил резким и в то же время жеманным голосом, мысли которого постоянно сменяли одна другую, который всегда вызывал интерес у других и никогда не говорил ничего нового – его слова были заранее известными, какими бы новыми и мудрыми они ни казались; Александра, принявшего на себя роль хозяина, такого хладнокровно-бесцеремонного; весело щебечущую и вставляющую в нужный момент словечко фрейлейн; уделяющую всем внимание маленькую итальянскую графиню, которая вела свою игру и бесстрастно, точно выслеживающая добычу ласка, наблюдала за всем происходящим, получала от этого одной ей понятное удовольствие, не выдавая себя ни единым словом; затем – мисс Бредли, высокую и подобострастную, с которой Гермиона обращалась холодно, насмешливо и презрительно, из-за чего и все остальные относились к ней пренебрежительно. Как предсказуемо было все это, точно шахматная партия с заранее расставленными фигурами, теми же фигурами – королевой, ферзями, пешками, – что и сотни лет назад, которые движутся согласно одной из множества комбинаций, как раз и задающих направленность игры.
Однако ее исход известен заранее, она не обрывается, словно страшный сон, и в ней нет ничего нового.
Вот Джеральд, с приятным удивлением на лице; игра доставляет ему удовольствие.
Вот Гудрун, наблюдающая за происходящим огромными недвижными, настороженными глазами; игра завораживает ее и в то же время вызывает у нее отвращение.
Вот Урсула, на лице которой озадаченность, точно ей причинили боль, и она еще не осознала ее.
Внезапно Биркин поднялся с места и вышел.
– Довольно, – непроизвольно вырвалось у него.
Гермиона поняла смысл его движения, хотя и не разумом.
Она подняла затуманенные глаза и наблюдала за его внезапным бегством – как будто непонятно откуда взявшиеся волны унесли его прочь, а затем разбились об нее.
Однако ее неукротимая воля заставила ее остаться на месте и машинально время от времени задумчиво вставлять свои мысли в общий разговор.
Но она оказалась во мраке, она ощущала себя ушедшим на дно кораблем.
Для нее все было кончено, она потерпела крушение и погрузилась во тьму.
А между тем никогда не дающий сбоев механизм ее воли продолжал работать, этого у нее было не отнять.
– А не искупаться ли нам в столь чудесное утро? – взглянув на гостей, внезапно предложила она.
– Отлично, – сказал Джошуа, – сегодня великолепное утро.
– Да, сегодня чудесно, – отозвалась фрейлейн.
– Да, давайте купаться, – согласилась итальянка.
– У нас нет купальных костюмов, – усмехнулся Джеральд.
– Возьми мой, – предложил ему Александр. – Мне нужно идти в церковь и читать проповеди.
Меня ждут.
– Вы верующий? – с внезапно проснувшимся интересом спросила итальянская графиня.
– Нет, – ответил Александр. – Вовсе нет.
Но я верю, что древние институты следует поддерживать.
– В них столько красоты, – изящно ввернула фрейлейн.
– Действительно, – воскликнула мисс Бредли.
Гости высыпали на лужайку.
Стояло солнечное, теплое летнее утро, и сейчас, когда лето только начиналось, земля жила тихой, похожей на воспоминание жизнью.
Где-то в отдалении слышался перезвон церковных колоколов, на небе не было ни облачка, лебеди на озере походили на брошенные в воду белые лилии, павлины важно и надменно прохаживались по траве, то укрываясь в тени, то выходя на солнце.
Хотелось с головой окунуться в эту безупречность, свойственную только миру, которого более не существовало.