Он с силой опустился в седло, вонзившись в спину кобылы, словно нож в ножны, и вынудил ее повернуться.
Она шумно хватала носом воздух, ее ноздри превратились в два огромных пышущих жаром отверстия, рот широко открылся, а в остекленевших глазах застыл ужас.
Зрелище было отвратительное.
Но он, ни на мгновение не ослабляя своей хватки, впился в нее с почти механической безжалостностью, как острый меч впивается в плоть.
От напряжения и с человека, и с лошади градом катился пот.
Тем не менее, человек был холоден и спокоен, как солнечный свет в зимнее время.
А в это время платформы продолжали медленно катиться мимо них, одна за другой, одна за другой, как бесконечная череда кошмарных сновидений.
Цепи крепления скрежетали и позвякивали, когда промежуток между платформами увеличивался или уменьшался, кобыла била копытами и теперь уже только по инерции пыталась в ужасе отойти назад, потому что человек проник во все уголки ее существа; она жалко и слепо била копытами в воздухе, а человек обвивал ее торс ногами и заставлял ее повиноваться, как заставлял повиноваться собственное тело.
– Кровь!
У нее кровь течет! – воскликнула Урсула, сходя с ума от ненависти.
И одновременно, несмотря ни на что, она была единственным человеком, который понимал намерения всадника.
Гудрун увидела струйки крови, стекающие по бокам кобылы, и мертвенно побледнела.
И вдруг из раны хлынула кровь и с каждой минутой струилась все сильнее и сильнее.
Все завертелось у Гудрун перед глазами и погрузилось во мрак – больше она ничего не видела.
Когда она пришла себя, все ее чувства куда-то исчезли, в душе царили холод и спокойствие.
Платформы все так же с грохотом проезжали мимо, человек и кобыла все так же боролись друг с другом.
Но теперь Гудрун была равнодушна и безучастна, она больше ничего не чувствовала.
Ее сердце окаменело, в нем не было ничего, кроме холода и безразличия.
Показался крытый вагон сопровождающего, грохот платформ постепенно стихал, появилась надежда, что когда-нибудь этот невыносимый шум смолкнет.
Казалось, что тяжелое дыхание машинально вырывалось из легких кобылы; человек расслабился, ощущая, что вышел из борьбы победителем, что животному не удалось сломить его волю.
Крытый вагон был уже близко, вот он проехал мимо, и человек, находившийся внутри, не сводил взгляда с разыгравшейся на дороге сцены.
Гудрун на мгновение перестала быть участницей происходящего и отстраненно взглянула на нее глазами мужчины из крытого вагона – сейчас для нее это был всего лишь вырванный из вечности эпизод.
Состав уезжал все дальше и дальше, и на смену ему пришло чудесное, благословенное молчание.
Насколько же желанной была эта тишина!
Урсула с ненавистью посмотрела на буфера постепенно уменьшающегося вагона.
Стрелочник стоял возле своей сторожки, готовясь подойти и открыть ворота.
Но Гудрун внезапно выбежала вперед, прямо под копыта беснующейся лошади, откинула засов и широко распахнула ворота, бросив одну половину стрелочнику и толкая вторую перед собой.
Джеральд пришпорил лошадь и она бросилась вперед, едва не задев Гудрун.
Но девушка не испугалась.
Когда он натянул поводья и кобыла дернула головой в сторону, Гудрун, которая в это время стояла на обочине, воскликнула странным, высоким голосом, похожим на крик чайки или, скорее, на вопль ведьмы:
– Похоже, вы собой гордитесь!
Она верно выбрала слова – они прозвучали очень отчетливо.
Человек, увлекаемый своей танцующей лошадью, удивленно и заинтересованно посмотрел на нее.
Кобыла трижды ударила копытами по звенящим, как барабан, шпалам переезда и быстрым галопом понесла своего седока вверх по дороге, бросаясь то влево, то вправо.
Девушки провожали их взглядами.
К ним, стуча по шпалам деревянной ногой, ковыляющей походкой приблизился стрелочник.
Он закрыл ворота, а затем сказал, обернувшись к девушкам:
– Да, такой умелый молодой наездник! Уж кто-кто, а он своего добьется!
– Да! – категоричным голосом, полным ярости, воскликнула Урсула. – Он что, не мог увести лошадь в другое место, пока не проедут платформы?
Он глупец и насильник.
О чем он думает, разве достойно мужчины измываться над лошадью?
Она же живое существо, зачем он запугивает и мучает ее?
Воцарилось молчание, стрелочник покачал головой и ответил:
– Да, краше этой лошадки редко увидишь – она красавица, очень красивая лошадка.
А вот родитель его никогда бы не совершил такого над животным – только не он.
Джеральд Крич и его родитель – они разные, как вода и молоко, два разных человека, разная внутри у них начинка.
Воцарилось молчание.
– Но зачем он так поступает?! – воскликнула Урсула. – Зачем?
Он что, чувствует себя великим, издеваясь над нежным животным, у которого все чувства в десять раз тоньше, чем у него?
И вновь последовала настороженная пауза.