Хотя во время болезни ты ежесекундно сознаешь, что твоя жизнь в корне не такая, какой должна быть.
Вот это действительно унизительно.
В конце концов я не считаю, что болезнь ни о чем нам не говорит.
Ты болеешь, потому что неправильно живешь – не можешь жить правильно.
Мы болеем из-за того, что неспособны жить, вот это-то и унизительно для человеческого достоинства.
– А разве вы не можете жить правильно? – спросила она почти язвительно.
– Совершенно не могу – мою жизнь нельзя назвать особенно успешной.
У меня такое ощущение, что я постоянно бьюсь лбом о невидимую стену.
Урсула рассмеялась.
Она была напугана, а когда она была напугана, то смеялась и пыталась казаться беспечной.
– Бедный, бедный лоб! – сказала она, смотря на эту часть его лица.
– Неудивительно, что он такой уродливый, – ответил он.
Несколько мгновений она молчала, пытаясь преодолеть желание обмануть саму себя.
Самообман в такие минуты всегда служил ей защитным механизмом.
– Но я ведь счастлива – мне кажется, жизнь чертовски приятная штука, – сказала она.
– Прекрасно, – ответил он с ледяным безразличием.
Она достала из кармана обертку от шоколадки и принялась складывать из нее кораблик.
Он смотрел на нее отсутствующим взглядом.
В этих непроизвольных движениях кончиков ее пальцев было что-то трогательное и нежное, неподдельное волнение и обида.
– Я на самом деле наслаждаюсь жизнью, а вы нет? – спросила она.
– Почему же, наслаждаюсь, просто меня злит, что все большая часть меня не может понять, что ей нужно.
Я чувствую, что запутался, что в моей голове все смешалось, и я никак не могу выйти на прямую дорогу.
Я действительно не знаю, что мне делать.
Нужно же что-нибудь когда-нибудь делать.
– Почему вам всегда нужно что-то делать? – резко спросила она. – Это удел плебеев.
Мне кажется, лучше жить, как патриции, ничего не делать, быть собой, жить подобно цветку.
– Я согласен с вами, – сказал он, – это правильно, если твои лепестки раскрылись.
Но я не могу заставить зацвести свой цветок.
Он либо засыхает на корню, либо в нем заводится жучок, либо ему не хватает питания.
Черт, да это вообще не цветок.
Это сплошной клубок противоречий.
Она вновь засмеялась.
Он был таким раздражительным и возбужденным...
Она же ощущала только беспокойство и озадаченность.
Что же человеку в этом случае делать?
Должен же быть какой-нибудь выход.
Повисло молчание, и ей захотелось плакать.
Она нащупала еще одну обертку от шоколадки и начала складывать второй кораблик.
– А почему, – спросила она через некоторое время, – цветок не может расцвести, почему в жизни людей больше нет достоинства?
– Просто сама идея достоинства потеряла всякий смысл.
Человечество высохло на корню.
На кусте висят мириады человеческих существ – они, эти ваши здоровые молодые мужчины и женщины, такие красивые и цветущие.
Но на самом деле это сплошь яблоки Содома, плоды Мертвого моря, чернильные орехи.
На самом деле, в этом мире у них нет никакого предназначения – внутри у них нет ничего, кроме горькой, гнилой трухи.
– Но ведь есть и хорошие люди, – запротестовала Урсула.
– Они хороши для сегодняшней жизни.
Но человечество – это засохшее дерево, на котором висят мелкие блестящие чернильные орешки – люди.
Урсуле вопреки своему желанию не удалось напустить на себя безразличное выражение, сравнение было слишком точным и живописным.
И она также не могла не заставить его продолжить свою мысль.
– Даже если вы и правы, то почему так происходит? – недружелюбно спросила она.