Ей хотелось взглянуть на комнаты до того, как я привезу мебель.
– Понятно, – отозвалась Урсула. – Она сама будет обставлять комнаты для вас.
– Возможно.
А это что-нибудь меняет?
– Нет, не думаю, – сказала Урсула. – Если говорить честно, я ее не выношу.
Мне кажется, она насквозь лживая, если вы, который постоянно говорит о лжи, хотите узнать мое мнение.
Она поразмыслила и снова заговорила:
– Да, хочу вам сказать, мне неприятно, что она будет обставлять ваши комнаты. Да, мне неприятно.
Мне неприятно, что вы вообще позволяете ей приходить к себе.
Он замолчал, нахмурив брови.
– Возможно, – сказал он. – Я не хочу, чтобы она обставляла мои комнаты, и я вовсе не поощряю ее присутствие.
Но я же не должен из-за этого грубить ей, так ведь?
В любом случае, мне придется спуститься и встретить их.
Вы пойдете со мной?
– Вряд ли, – холодно, но нерешительно промолвила она.
– Пожалуйста, пойдемте!
Пойдемте, заодно посмотрите, где я живу.
Идемте.
Глава XII Ковер Гермионы
Он направился вниз по берегу, а она с большой неохотой последовала за ним.
Но в то же время оставаться в стороне она просто не могла.
– Вы и я – мы уже достаточно хорошо друг друга узнали, – сказал он.
Она ничего не ответила.
В большой темноватой кухне дома мельника жена рабочего что-то говорила своим пронзительным голосом Гермионе и Джеральду. Эти двое – она в платье из мерцающего голубого фуляра, он во всем белом – странными светлыми пятнами выделялись в полумраке комнаты; на стенах в клетках сидело с десяток канареек, которые одна громче другой распевали свои песни.
Клетки были развешаны вокруг маленького квадратного окна на дальней стене, в которое, просачиваясь на пути через крону дерева, проникал чудесный луч солнца.
Резкий голос миссис Салмон перекрывал птичий щебет, с каждой минутой становившийся еще яростнее и исступленнее, из-за чего женщине приходилось вновь повышать голос, на что птицы отвечали с еще более бурным воодушевлением.
– А вот и Руперт! – голос Джеральда перекрыл весь шум.
Его ушам было нестерпимо больно, ведь слух у него был очень тонким.
– Ах уж эти трещотки, и поговорить-то вам не дадут! – недовольным тоном пронзительно взвизгнула жена рабочего. – Накрою-ка я их.
Она метнулась сначала в одну сторону, потом в другую, накидывая на птичьи клетки тряпку, которой вытирала пыль, фартук, полотенце и скатерть.
– Замолкайте уже, дайте ж людям словечко-то вставить, – сказала она своим чересчур резким голосом.
Остальные наблюдали за ней.
Скоро все клетки оказались накрытыми, и вид у них стал необычно траурный.
Но из-под тряпок все еще доносились странные непокорные трели и клокотание.
– Да не будут они больше, – уверяла миссис Салмон. – Они сейчас спать улягутся.
– Неужели? – вежливо произнесла Гермиона.
– Да, – подтвердил Джеральд. – Они автоматически засыпают, поскольку им кажется, что наступил вечер.
– Их так легко обмануть? – воскликнула Урсула.
– Да уж, – ответил Джеральд. – Вы не читали рассказ Фабра, в котором рассказывается о том, как он, будучи еще ребенком, спрятал курице голову под крыло, а она возьми и засни?
Это сущая правда.
– И после этого он стал натуралистом? – спросил Биркин.
– Возможно, – кивнул Джеральд.
Тем временем Урсула заглянула под одно из покрывал.
В углу клетки, нахохлившись и распушив перышки, сидела приготовившаяся ко сну канарейка.
– Как странно! – воскликнула она. – Она действительно думает, что пришла ночь!
Какая глупость!
Нет, подумайте только, разве можно уважать существо, которое так легко ввести в заблуждение!
– Да, – пропела подошедшая посмотреть Гермиона.
Она положила свою руку на запястье Урсулы и тихо усмехнулась.
– По-моему, он такой смешной, – хихикнула она. – Выглядит, точно ничего не подозревающий муж.