– Если бы только мы научились использовать свою волю, – сказала Гермиона, – наши возможности были бы безграничны.
Воля может исправить все, вернуть все на путь истинный.
В этом я полностью убеждена – но только если волю использовать правильно и разумно.
– Что вы имеете в виду – разумно использовать волю? – спросил Биркин.
– Один великий врач многому меня научил, – сказала она, обращаясь не то к Урсуле, не то к Джеральду. – Например, он рассказал мне, что если хочешь избавиться от вредной привычки, нужно заставить себя ей следовать, когда тебе этого не хочется, – заставляй себя, и она исчезнет.
– Как это? – спросил Джеральд.
– Например, если грызешь ногти, то грызи их, когда тебе не хочется, заставляй себя.
И тогда увидишь, что привычка исчезнет.
– А это действительно так? – спросил Джеральд.
– Да.
И это применимо ко многому.
Когда-то я была странной и нервной девушкой.
А потом я научилась управлять своей волей, и простым усилием воли я сделала себя такой, какой я и должна была быть.
Урсула не сводила глаз с Гермионы, чей голос звучал так протяжно, так бесстрастно и в то же время был полон скрытого напряжения.
Странная дрожь охватила девушку.
Гермиона обладала какой-то удивительной, мистической способностью вызывать в людях дрожь, и эта способность притягивала, и одновременно отталкивала.
– Такое использование воли чревато последствиями! – резко воскликнул Биркин. – Это отвратительно.
Такую волю иначе как бесстыдством не назовешь.
Гермиона пристально посмотрела на него затуманенным, тяжелым взором.
Ее лицо было нежным, бледным и худым, почти прозрачным, губы плотно сжаты.
– Я уверена, что это вовсе не так, – сказала она через некоторое время.
Казалось, ее слова и ощущения существовали отдельно от того, что она говорила и думала на самом деле, между ними была странная пропасть.
Казалось, она тщательно взвешивает мысли, порождаемые водоворотом темных сумбурных ощущений и реакций, и эта тщательность, этот безупречный подбор мыслей, эта ее непогрешимая воля не вызывали у Биркина ничего, кроме отвращения.
Ее голос всегда оставался бесстрастным и сдавленным, а также безгранично уверенным.
В то же время она испытывала дурноту, похожую на ту, что возникает при морской болезни, и эта дурнота едва не захлестывала ее разум.
Однако ум ее оставался непоколебимым, а воля нерушимой.
Это вызывало в душе Биркина безумную ярость.
Но он никогда, никогда бы не осмелился сломить ее волю – выпустить на свободу водоворот ее подсознания и посмотреть на нее в состоянии истинного безрассудства.
И несмотря на это, он постоянно наносил ей удары.
– Естественно, – говорил он Джеральду, – лошади не обладают волей в буквальном смысле этого слова, у них нет такой воли, какая свойственна людям.
У лошади не одна воля.
Если говорить серьезно, то у нее их две.
Одна воля заставляет ее полностью подчиниться человеку, в то время как другая тянет ее на свободу, заставляет ее быть дикаркой.
Иногда эти воли пересекаются: если вы знаете, что чувствует седок, которого понесла лошадь, то вы понимаете, о чем я говорю.
– Подо мной тоже однажды взбунтовалась лошадь, – сказал Джеральд, – но при этом я не понял, что у лошади две воли.
Я понял только, что она напугана.
Гермиона перестала прислушиваться к разговору.
Когда разговор коснулся этой темы, она просто стала думать о чем-то своем.
– Почему лошадь должна хотеть добровольно подчиниться человеческой воле? – спросила Урсула. – Вот чего я никак не могу понять.
Я вообще не верю в то, что она этого хочет.
– Еще как хочет.
Ведь подчинить свою волю вышестоящему существу – это, пожалуй, любовь в самом крайнем, в самом возвышенном ее проявлении, – сказал Биркин.
– Какое у вас интересное представление о любви, – иронично усмехнулась Урсула.
– А женщина очень похожа на лошадь: в ней противоборствуют две воли.
Одна заставляет ее полностью подчиниться.
Другая же вынуждает проявить свой норов и отправить своего наездника навстречу смерти.
– Значит, я лошадь с норовом, – рассмеялась Урсула.
– Лошадей приручать очень опасно, так что уж говорить о женщинах, – сказал Биркин. – Поэтому не все придерживаются мнения, что их нужно подчинять себе.
– Уже хорошо, – заметила Урсула.
– Действительно, – с улыбкой добавил Джеральд. – Так еще интереснее.