– Может, мы подождем, пока вы оденетесь? – упорствовала Гермиона.
– Как пожелаете.
Он поднялся и пошел внутрь.
Урсула сказала, что ей пора домой.
– Еще одно, – обратилась она к Джеральду. – Должна заметить, что хотя человек и держит в своей власти всех зверей и птиц, я считаю, что он не имеет права игнорировать чувства низшего существа.
Я все равно думаю, что было бы разумно и правильно, если бы вы переждали поезд в стороне и проявили бы больше чуткости.
– Понятно, – с улыбкой и одновременно каким-то раздражением сказал Джеральд. – Я запомню на будущее.
«Они все считают, что я из тех женщин, кто повсюду сует свой нос», – идя домой, думала про себя Урсула.
Но она была готова спорить с ними и дальше.
Она шла домой, поглощенная мыслями.
Ее очень тронула Гермиона, ей действительно удалось войти с ней в контакт, и между женщинами установилось что-то вроде связи.
И в то же время ее не покидало неприязненное чувство.
Но она отбросила эту мысль.
«На самом деле она славная, – говорила она себе. – И ничего плохого она не хочет».
Она пыталась думать так же, как Гермиона, и забыть о Биркине.
Он вызывал в ней острую враждебность.
Тем не менее она была связана с ним единой нитью – какой-то глубинной идеей.
Это раздражало ее, но вместе с тем спасало.
Только время от времени она начинала резко вздрагивать. Эта дрожь шла из глубин подсознания и рождена она была пониманием того, что она бросила Биркину вызов и что он – преднамеренно или инстинктивно – этот вызов принял.
Между ними завязалась борьба, итогом которой могла стать смерть одного из них – или новая жизнь; хотя ни он, ни она не знали, что послужило яблоком раздора.
Глава XIII Мино
Проходили дни, а Биркин не давал о себе знать.
Неужели она не стоила его внимания, неужели ее тайна ничего для него не значила?
Тревожное беспокойство и едкая горечь тяжким грузом легли на сердце Урсулы.
В то же время она чувствовала, что это не так, что на этом он не поставит точку.
Она никому ничего не говорила.
Вскоре он и в самом деле прислал ей записку, в которой просил ее придти на чай вместе с Гудрун в его городскую квартиру.
«Почему он приглашает и Гудрун? – был ее первый вопрос. – Хочет ли он обезопасить себя или же думает, что одна я не приду?»
Мысль о том, что он просто хочет защитить себя, была ей невыносима.
Но в конце концов она сказала себе:
– Я не собираюсь брать с собой Гудрун, потому что мне хочется, чтобы он сказал мне что-то важное.
Поэтому Гудрун ничего об этом не узнает, и я поеду одна.
Тогда все будет ясно.
Она сидела в вагоне спешащего прочь из города поезда, который взбирался на холм и нес ее туда, где жил он.
Казалось, она попала в призрачный мир, избавившись от груза мира реального.
Она, словно дух, оторванный от материальной вселенной, рассматривала проносившиеся внизу грязные городские улочки.
Разве она имеет к этому какое-то отношение?
Погрузившись в пучину этого призрачного мира, она превратилась в пульсирующую бесформенную массу.
Она больше не думала о том, что скажут про нее люди.
Они больше для нее не существовали, она забыла про них.
Шелуха материального мира спала с нее, обнажив ее, непонятную и загадочную, она была похожа на орех, который выпадает из своей скорлупы – единственного известного ему мира – и устремляется навстречу неизведанному.
Домовладелица провела ее к Биркину; он уже ждал ее, стоя посреди комнаты.
Он, как и Гудрун, не вполне владел собой.
Она увидела, что он взволнован и потрясен, что он похож на болезненное, бесплотное молчаливое существо, средоточие яростной силы, которая захватила ее и от которой у нее все поплыло перед глазами.
– Вы одна? – спросил он.
– Да. Гудрун не смогла приехать.
Он мгновенно понял почему.
Они сидели молча, ощущая повисшее в комнате напряжение.
Она видела, какой красивой была его комната, что в ней было много света, что ее линии были очень спокойными; она также заметила фуксию, усыпанную висячими ало-пурпурными цветками.
– Какие чудесные фуксии! – сказала она, чтобы хоть что-нибудь сказать.