Но за это нужно платить – платить постоянным поддержанием своей сущности в мистическом равновесии и целостности – в таком равновесии, какое уравновешивает между собой звезды.
– Когда ты витаешь в облаках, я не могу тебе верить, – сказала она. – Если бы ты говорил искренне, не пришлось бы залезать в такие дебри.
– Ну и пожалуйста, не верь, – сердито сказал он. – Довольно и того, что я сам себе верю.
– В этом-то твоя очередная ошибка, – ответила она. – Ты не доверяешь себе.
Ты сам до конца не веришь в то, что говоришь.
На самом деле не нужен тебе этот союз, в противном случае ты бы не стал так долго говорить, а уже давно бы заключил его.
На мгновение он оторопел, пораженный до глубины души.
– Каким образом? – спросил он.
– Просто полюбив, – презрительно отпарировала она.
Некоторое время он безмолвно сидел, как прикованный.
Затем произнес:
– Говорю тебе, я не верю в такую любовь.
Говорю тебе, ты хочешь, чтобы любовь ублажала твои эгоистические побуждения, была твоим орудием.
Любовь нужна тебе в качестве подручного средства – как и многим другим.
У меня это не вызывает ничего кроме отвращения.
– Нет, – воскликнула она, резко откидываясь назад, точно кобра, и сверкая глазами. – Это то, чем можно гордиться – я хочу гордиться…
– Гордость и подобострастие, гордость и подобострастие, знаю я вас, – сухо парировал он. – Вы сначала гордые и подобострастные, а потом подобострастные начинают заискивать перед гордыми – знаю я вас и вашу любовь.
Туда-сюда, сюда-туда – это пляска двух противоположностей.
– Да знаешь ли ты, – с издевкой спросила она, – какая она – моя любовь?
– Да, знаю, – бросил он.
– Какая самоуверенность! – возмутилась она. – Разве может такой самоуверенный человек утверждать истину?
Все свидетельствует о том, что ты не прав.
Он огорченно замолчал.
Они говорили и сражались до тех пор, пока оба не устали.
– Расскажи мне о себе и о своей семье, – попросил он.
Она рассказала ему о Брангвенах, о своей матери, о Скребенском, своем первом возлюбленном, и о последующих увлечениях.
Он сидел молча, наблюдая за ней все то время, пока она говорила.
И, казалось, в его взгляде проскальзывало почтение.
Ее лицо сияло красотой; когда она рассказывала о том, что ее сильно волновало или огорчало, оно светилось отраженным светом.
И этот прекрасный свет, исходящий от ее существа, согревал и ласкал его душу.
«Если бы она и правда могла полностью вручить мне себя», – подумал он про себя со страстной настойчивостью, но безо всякой надежды.
И тут в глубине души ему почему-то захотелось засмеяться.
– Мы оба так много страдали, – с ироничной улыбкой сказал он.
Она взглянула на него, и на ее лице вспыхнула безудержная радость, а глаза засияли дивным золотистым светом.
– Действительно?! – резко воскликнула она беззаботным тоном. – Даже как-то странно.
– Очень странно, – подтвердил он. – Теперь при виде страданий я не испытываю ничего, кроме скуки.
– Я тоже.
Глядя на ее прекрасно-насмешливое, беззаботное лицо, он испытывал чувство, очень похожее на страх.
Она была из тех, кто пройдет весь путь до конца, не зависимо от того, куда он ведет – в рай или в ад.
И одновременно он относился к ней с настороженностью, он боялся женщины, которая была способна на такое самоотречение, в которой было так много опасной, сметающей все на своем пути разрушительной силы.
Однако же смех продолжал душить его.
Она подошла и положила руку ему на плечо, устремив на него удивительный, сияющий взгляд – очень нежный, но в котором в то же время плясали бесенята.
– Скажи, что любишь меня, назови меня «моя любовь», – умоляюще попросила она.
Он заглянул ей в глаза и все понял.
На его лице промелькнуло насмешливое сочувствие.
– Я действительно люблю тебя, – мрачно сказал он. – Но мне нужно нечто совсем иное.
– Но почему?
Почему? – настойчиво спрашивала она, приближая к нему свое чудесное сияющее лицо. – Почему этого недостаточно?
– Потому что мы сможем лучше понимать друг друга, – сказал он, обнимая ее.
– Нет, не сможем, – произнесла она сильным, чувственным голосом, говорящим о том, что она готова подчиниться ему. – Мы можем только любить друг друга.