– Ну, тогда я прикажу собрать вам корзину с сэндвичами и вы сможете устроить себе пикник – мы же ради этого здесь собрались, не так ли?
– Как воистину замечательно!
Это было бы просто чудесно! – с теплотой воскликнула Гудрун, опять заливаясь румянцем.
Кровь живее побежала по его жилам, когда он увидел, с какой благодарностью Гудрун посмотрела на него.
– А где же Биркин? – спросил он со странным блеском в глазах. – Ему придется помочь мне спустить каноэ на воду.
– Что с вашей рукой?
Неужели вы ее поранили? – спросила Гудрун и сразу же умолкла, не желая говорить на личные темы.
Только теперь они впервые заговорили о его ране.
То, как она избегала касаться этой темы всколыхнуло в его жилах новую таинственную волну возбуждения.
Он вынул руку из кармана.
Она была перевязана.
Он взглянул на нее и опустил в карман.
При виде забинтованной ладони Гудрун содрогнулась.
– Ладно, я вполне управлюсь и одной рукой.
Каноэ легкое, как перышко, – сказал он. – А вот и Руперт! Руперт!
Биркин оставил своих собеседников и подошел к ним.
– Как это случилось? – спросила Урсула, которой еще полчаса назад не терпелось задать этот вопрос.
– Как я поранил руку? – сказал Джеральд. – Ее зажало в машине.
– Фу! – сказала Урсула. – Больно было?
– Да, – ответил он. – В основном сначала.
Сейчас уже лучше.
Машина раздробила пальцы.
– Боже! – с болью в голосе воскликнула Урсула. – Ненавижу, когда люди сами причиняют себе боль.
Я могу ее почувствовать.
И она встряхнула рукой.
– Чем я могу помочь? – спросил Биркин.
Мужчины отнесли узкую и длинную коричневую лодку к озеру и спустили ее на воду.
– Вы точно уверены, что с вами ничего не случится? – спросил Джеральд.
– Абсолютно, – уверила Гудрун. – Я бы ни в коем случае не села бы в нее, если бы хоть на мгновение в этом усомнилась.
Но в Арундейле я плавала на каноэ и, уверяю вас, со мной ничего не случится.
Она заверила его, по-мужски дав ему слово; они с Урсулой сели в это хрупкое сооружение и тихо отчалили.
Мужчины стояли и наблюдали за ними.
Гудрун сидела на веслах.
Она чувствовала, что мужчины на нее смотрят, и ее движения стали медленными и довольно неуклюжими.
Ее лицо пылало, точно красный флаг.
– Огромное вам спасибо, – крикнула она им, когда лодка поплыла прочь. – Ощущение чудесное – точно сидишь на листе.
Услышав такое сравнение, он рассмеялся.
Ее голос издалека звучал резко и странно.
Он наблюдал, как она направляла лодку прочь.
В ней было что-то детское, какая-то доверчивость и почтительность, как в ребенке.
Она гребла, а он все не сводил в нее глаз.
И Гудрун получала огромное удовольствие от того, что могла казаться похожей на ребенка, нуждающегося в заботе мужчины, того мужчины, что стоял там, на пристани, такого привлекательного и активного, одетого во все белое, и кроме всего прочего, самого значительного из всех, с которыми на сегодняшний день она была знакома.
Нерешительного, неприметного, озаренного каким-то светом Биркина, стоящего рядом с ним, она не принимала во внимание.
Она не могла одновременно думать больше, чем об одном человеке.
Лодка с легким шелестом плыла по воде.
Они миновали купальщиков, раскинувших свои полосатые навесы между ивами в том месте, где лужайка спускалась к воде, и теперь плыли мимо открытого берега, мимо лугов на склонах холмов, позолоченных клонившимся к закату солнцем.
Другие лодки медленно прокрадывались на противоположный берег, под деревья; слышался смех и голоса.
Но Гудрун направляла свою лодку к чудесной рощице, парившей вдали в золотом свете.
Сестры нашли небольшую заводь, где в озеро впадал маленький ручеек и рос тростник, болотистая земля поросла розовым иван-чаем, а берег был покрыт галькой.
Здесь, на отмели, их хрупкая лодка осторожно причалила; девушки скинули туфли и чулки и выбежали по воде на траву.