Озеро, подернутое легкой рябью, было теплым и прозрачным, девушки вынесли лодку на берег и радостно огляделись вокруг.
Здесь, у этого забытого всеми устья ручейка, они были совершенно одни, а небольшая рощица шелестела прямо за их спинами, на пригорке.
– Давай быстренько искупаемся, – предложила Урсула, – а потом будем пить чай.
Они огляделись вокруг.
Они были скрыты от посторонних глаз и никто не смог бы подобраться к ним незамеченным.
В несколько мгновений Урсула сбросила одежду и, нагая, скользнула в воду и поплыла.
Гудрун тут же присоединилась к ней.
Некоторое время они молча и самозабвенно плыли, огибая устье ручейка.
Затем выскочили на берег и побежали назад к рощице, словно две нимфы.
– Как же прекрасно быть свободной! – воскликнула Урсула, бегавшая между деревьями без единого лоскутка одежды на теле и с развевающимися волосами.
Роща была березовой, деревья в ней – высокими и красивыми. Их стволы и ветви напоминали стального цвета столбы, равномерно окутанные дымкой насыщенно-зеленой листвы; с северной же стороны, как в окне, виднелось сияющее открытое пространство.
Когда девушки обсохли, натанцевавшись и набегавшись, они быстро оделись и уселись пить душистый чай.
Они сидели в северной части рощицы, в лучах золотистого солнца, лицом к заросшему травой склону – совершенно одинокие в своем маленьком девственном мирке.
Чай был горячим и ароматным, к нему прилагались вкуснейшие сэндвичи с огурцом и икрой и пропитанные вином пирожные.
– Ты счастлива, Черносливка? – восторженно воскликнула Урсула, взглянув на сестру.
– Урсула, я совершенно счастлива, – серьезно ответила Гудрун, глядя на заходящее солнце.
– Я тоже.
Когда они были вдвоем и делали то, что им нравилось, в их замкнутом мирке им никто и ничто более не требовалось.
И это были чудесные моменты свободы и наслаждения, понятные только детям, когда все в мире кажется волшебным и восхитительным приключением.
Они покончили с чаем, но продолжали сидеть, молча и серьезно.
И тут Урсула, у которой был сильный и красивый голос, тихонько начала напевать
«Анхен из Тарау».
Гудрун, сидя под деревьями, слушала, и в ее сердце закралась щемящая тоска.
Урсула, сидящая и задумчиво воркующая песенку в центре своей собственной вселенной, казалась ей такой умиротворенной, такой самодостаточной, такой сильной и полностью лишенной сомнений, что Гудрун почувствовала себя лишней.
Ее всегда мучило опустошающее, болезненное чувство, что она выброшена из этой жизни, что она наблюдает за ней со стороны, в то время как Урсула участвует в ней самым непосредственным образом; эта мысль о собственной невовлеченности причиняла Гудрун страдания и всегда побуждала девушку напоминать другим о своем присутствии, о том, что на нее тоже следует обратить внимание.
– Не возражаешь, если я под твою песенку займусь далькрозовой ритмикой, Торопыжка? – спросила она странным, приглушенным голосом, едва двигая губами.
– Что ты там говоришь? – спросила Урсула, поднимая на нее умиротворенно-удивленный взгляд.
– Споешь для меня – я потанцую по далькрозовой системе? – спросила Гудрун, страдая от того, что ее вынуждали повторять.
Урсула на мгновение задумалась, собирая воедино свои разлетевшиеся мысли.
– Чем займешься? – рассеянно спросила она.
– Далькрозовой ритмикой, – еще раз повторила Гудрун, страдая от своей застенчивости, даже несмотря на то, что причиной была ее сестра.
– Ах, Далькроз!
Я не расслышала имени. Конечно – мне нравится на тебя смотреть, – воскликнула Урсула с живостью приятно удивленного ребенка. – А что мне петь?
– Пой, что угодно, а я подстроюсь под твой ритм.
Но Урсула, как бы она ни старалась, не могла вспомнить ни одной мелодии.
И вдруг она запела насмешливым, дразнящим голосом:
– Моя любовь – благородная дама…
Гудрун, руки и ноги которой, казалось, сковала невидимая цепь, медленно начала танцевать в эвритмичной манере, перебирая и притопывая ногами, совершая медленные и размеренные движения руками – то раскидывая их в стороны, то поднимая над головой, то вновь мягко их разводя, обращая лицо к небу и ни на секунду не переставая отбивать ритм, притопывая ногами в такт песне. Она белым видением порхала то в одну, то в другую сторону в странном, импульсивном экстазе, точно подхваченная потоком магического заклинания, перебегая с места на место короткими пробежками.
Урсула сидела на траве и пела, ее глаза смеялись, она от души забавлялась, но в их глубине мерцали желтые огоньки – инстинктивно она понимала ритуальный смысл всех этих порханий, взмахов и наклонов белой фигуры ее сестры, охваченной первобытным, безрассудным, мятущимся ритмом и властным желанием, загипнотизировав, подчинить себе.
«Моя любовь – благородная дама, в ней много страсти и мало обмана», – звенела насмешливая, ироничная песня Урсулы, и Гудрун все быстрее и стремительнее кружилась в танце, перестукивая ногами, словно пытаясь сбросить с них какие-то невидимые оковы, внезапно выбрасывая руки вперед, вновь перестукивая ногами, устремляясь вперед, запрокинув голову и обнажая прекрасную полную шею, полуприкрыв глаза и ничего не видя.
Желтое солнце стояло низко, клонясь к закату, и в небе уже показался тонкий, едва видный рожок месяца.
Урсула самозабвенно пела, как вдруг Гудрун остановилась и негромко окликнула ее дразнящим голосом:
– Урсула!
– Что? – очнулась Урсула, выходя от транса и открывая глаза.
Гудрун стояла, замерев, и с лукавой улыбкой показывала в сторону.
– Ой! – мгновенно испугавшись, вскрикнула Урсула и вскочила на ноги.
– Они ничего тебе не сделают, – раздался саркастический голос Гудрун.
Слева стояли несколько мохнатых шотландских коровок, которых вечернее солнце окрасило в яркие цвета. Они вонзали в небо свои рога и с любопытством тянули носы вперед, желая узнать, что тут происходит.
Их глаза сверкали сквозь спутанную шерсть, а из кожистых ноздрей со свистом вырывался воздух.
– Они ничего нам не сделают? – испуганно воскликнула Урсула.