– Из-за меня?
С какой стати? – спросил он.
Но она только отвернулась и пошла в сторону озера.
Там, на воде, один за другим загорались фонари, едва видные теплые огоньки-призраки плыли в молочной дымке сумерек.
Мрак, словно черная глазурь, растекся по земле. Над головой бледно желтело небо, а вода в одной части озера цветом походила на молоко.
Вдалеке, на пристани, в темноте сияли маленькие точки собранных в гирлянды цветных лампочек.
На прогулочном пароходике зажигались огни.
А все вокруг погружалось в выползавший из-под деревьев сумрак.
Джеральд, точно призрак в своем белом костюме, спускался по голому травянистому склону.
Гудрун поджидала его.
Затем она мягко протянула руку, дотронулась до него и тихо сказала:
– Не сердитесь на меня.
Пламя опалило его и затмило его рассудок.
И он, запинаясь, сказал:
– Я не сержусь на тебя, я тебя люблю.
Разум оставил его; Джеральд машинально попытался усилием воли взять себя в руки и спасти себя от гибели.
Гудрун залилась серебристым смехом, в котором одновременно слышалась и насмешка, и ласкательные нотки.
– Это то же самое, только другими словами, – сказала она.
Непередаваемый восторг, тяжким грузом обрушившийся на его разум, чудовищный экстаз, полная потеря контроля над собой, – все это было выше его сил.
Он схватил ее за локоть, и рука его казалась налитой свинцом.
– Значит, все в порядке, да? – сказал он, удерживая ее.
Она пристально посмотрела на его застывшее лицо, на остановившийся взгляд и ее кровь заледенела.
– Да, все в порядке, – сказала она тихо и опьяненно, завораживающим голосом, словно колдунья, произносящая заклинание.
Он машинально шагал рядом с ней.
Но постепенно он начал приходить в себя.
Он очень страдал.
Когда он был мальчиком, он убил своего брата, и теперь, как и Каин, был изгнанником.
Возле лодок они увидели сидящих Урсулу и Биркина, которые болтали, смеясь.
Биркин поддразнивал Урсулу.
– Чувствуешь болотный запах? – спрашивал он, принюхиваясь.
Он легко воспринимал различные запахи и быстро распознавал их.
– Да, пахнет приятно, – отвечала она.
– Нет, – говорил он, – так пахнет тревога.
– Почему именно тревога? – смеялась она.
– Эта мрачная река кипит и бурлит, – сказал он, – она выбрасывает из себя лилии, змей и блуждающие огни, и все время катит вперед свои волны.
Вот о чем мы постоянно забываем – движется она только вперед.
– Что движется?
– Другая, темная река.
Мы всегда замечаем только серебристую реку жизни, которая течет, унося мир к свету, вперед и вперед, на небеса, впадая в яркое вечное море, в небо, изобилующее ангелами.
Но есть и другая река – она-то и является нашим реальным миром.
– Что за другая река?
Никакой другой реки я не вижу, – сказала Урсула.
– Тем не менее, ты в ней живешь, – сказал он, – это темная река разложения.
Она, эта темная река порока, течет в нас так же, как и другая.
И наши цветы питаются от нее: наша рожденная морем Афродита, все наши белоснежные светящиеся цветы плотского экстаза, весь наш сегодняшний мир.
– То есть ты хочешь сказать, что Афродите известно, что такое смерть? – спросила Урсула.
– Я хочу сказать, что она – загадочный цветок, порожденный процессом умирания, – ответил он. – Когда поток творческого созидания иссякает, мы становимся частью обратного процесса, мы начинаем питать процесс разрушительного созидания.
Афродита родилась во время первого спазма умирания вселенной – затем родились змеи, лебеди и лотосы – болотные цветы – и Гудрун и Джеральд, – все это рождено в процессе разрушительного созидания.
– И мы с тобой? – спросила она.
– Возможно, – ответил он. – Какая-то наша часть появилась на свет именно так.