Но являемся ли мы такими в целом, я пока что не знаю.
– Значит, ты считаешь, что мы цветы смерти – fleurs du mal?
Я себя такой не ощущаю, – запротестовала она.
Он какое-то время молчал.
– Я тоже не чувствую себя таким, – ответил он. – Есть люди, которые являются самыми настоящими цветами темного царства разложения – лилиями.
Но ведь должны же быть на свете и розы – теплые и пламенные.
Знаешь, Гераклит утверждал, что «иссохшая душа самая лучшая».
Я слишком хорошо понимаю, что это означает.
А ты?
– Я не уверена, – ответила Урсула. – Ну и что из того, что все люди – это цветы смерти, то есть вообще не цветы? Неужели это что-то меняет?
– И ничего – и все.
Разложение катит свои волны вперед, так же как и созидание, – говорил он. – Оно движется вперед и вперед, а заканчивается оно вселенской пустотой, концом света, если угодно.
Но чем конец света хуже его начала?
– Всем, – с каким-то ожесточением сказала Урсула.
– В конечном итоге да, – согласился он. – Это означает, что после будет новый виток созидания – но уже без нашего участия.
Если это конец, значит, мы порождение этого конца – fleurs du mal, если угодно.
А если мы цветы зла, значит, мы не розы счастья, вот и все.
– Но я-то, – воскликнула Урсула, – я-то как раз роза счастья.
– Искусственная? – иронично поинтересовался он.
– Нет, живая, – обиделась она.
– Если мы – конец, значит, мы не начало, – сказал он.
– Нет, начало, – парировала она. – Начало вытекает из конца.
– Следует за концом, а не вытекает из него.
Оно будет после нас, не мы будем его творцами.
– Нет, знаешь ли, ты и в самом деле дьявол, – сказала она. – Ты хочешь лишить нас надежды.
Ты хочешь, чтобы мы стали смертными.
– Нет, – ответил он, – я просто хочу, чтобы мы знали, кто мы есть.
– Ха! – гневно воскликнула она. – Ты просто хочешь, чтобы мы познали смерть.
– Вы совершенно правы, – раздался из мрака позади них тихий голос Джеральда.
Биркин поднялся на ноги.
Джеральд и Гудрун подошли ближе.
Всем захотелось курить, поэтому на какое-то время воцарилось молчание.
Биркин поочередно прикуривал всем сигареты.
Спички вспыхивали в сумеречном свете, и вскоре все четверо, стоя у кромки воды, умиротворенно выпускали в воздух сигаретный дым.
Озеро тускло мерцало среди черных берегов, постепенно отдавая свой свет.
Воздух вокруг был неосязаемым, неземным, и в нем, словно голоса из потустороннего мира, раздавались звуки банджо или какого-то похожего на него инструмента.
По мере того, как угасал золотистый океан над их головами, луна постепенно набирала яркость, и вскоре улыбкой возвестила о своем воцарении над миром.
Темный лес на противоположном берегу растворился во всеобщем мраке.
И эту окутывавшую каждый уголок тьму то тут, то там пронзали огни.
В дальней части озера появилась чудесная нить цветных огоньков, похожих на бледно-зеленые, бледно-красные и бледно-желтые бусинки.
Легкое облачко музыки слетело с парохода, когда он, весь залитый светом, устремился во мрак, оставляя после себя шлейф из звуков музыки, и огоньки, которыми он был украшен, дрожали при каждом движении, словно живые существа.
Огни появлялись повсюду – и над тусклой водой, и в дальнем конце озера, где вода, в которой отражалось пока еще не поддававшееся ночи небо, казалась молочно-белой и куда тьма еще не добралась, – на невидимых лодках раскачивались одинокие, хрупкие сияющие пятна фонарей.
Раздался плеск весел, и из бледного сумрака выплыла лодка, устремившись под деревья, в черную тень, и там ее фонари, казалось, заиграли огнем, превратившись в восхитительные висячие багровые шары.
И сразу же на водной глади озера вокруг лодки призрачным красным пламенем закачалось их отражение.
Эти багровые огненные создания бесшумно сновали вокруг, порхая над самой водой в компании дрожащих, едва видимых отражений.
Биркин принес фонари с большой лодки, и четыре призрачные белые фигуры, желающие зажечь их, столпились возле них.
Урсула подняла первый фонарь, и Биркин опустил в его чрево огонь из озаренных розовым светом, сложенных лодочкой рук.
Он разгорелся и четверо людей отошли в сторону, чтобы посмотреть на огромную светло-голубую луну, свисающую из руки Урсулы и отбрасывающую на ее лицо причудливые тени.
Фонарь моргнул и Биркин наклонился над этим средоточием света.
Его лицо сияло, точно призрачное видение, оно было рассеянным и вместе с тем демоническим.