Обычно он был собранным, невероятно внимательным и твердым.
Сейчас же он освободился от сковывающих его пут и постепенно сливался с тем, что существовало вокруг него.
Так начался настоящий, восхитительный сон, первый великий сон его жизни.
Вся его жизнь была борьбой, он всегда должен был быть настороже.
А его ждали покой, сон и забвение.
– Куда мне грести? К пристани? – задумчиво спросила Гудрун.
– Куда угодно, – ответил он. – Пусть лодка плывет, куда хочет.
– Тогда скажи мне, если мы на что-нибудь натолкнемся, – попросила она очень тихим, лишенным выражения голосом, каким обращаются только к очень близкому человеку.
– Тебе скажут об этом фонари, – ответил он.
Так, в полной тишине, они и качались на волнах.
Он не хотел нарушать этой всеобъемлющей тишины.
Ей же было неловко сидеть совершенно молча, ей хотелось заговорить, вновь обрести уверенность в себе.
– Тебя не хватятся? – спросила она, страстно желая завязать разговор.
– Хватятся? – словно эхо, отозвался он. – Нет!
А что?
– Просто мне кажется, что тебя могут искать.
– Зачем кому-то меня искать?
Но затем, вспомнив о приличиях, добавил изменившимся голосом: – Но тебе, наверное, хочется вернуться.
– Нет, я не хочу возвращаться, – ответила она. – Уверяю тебя, что не хочу.
– У тебя точно не будет неприятностей?
– Совершенно уверена.
И вновь воцарилось молчание.
На пароходике играли скрипки, иногда раздавался гудок, на палубе кто-то затянул песню.
И вдруг ночную тишину расколол громкий вопль, повсюду раздались крики, засуетились лодки и раздался ужасный скрежет гребного винта, которому резким движением был дан обратный ход.
Джеральд выпрямился, и Гудрун со страхом взглянула на него.
– Кто-то упал в воду, – сказал он со досадой и отчаянием, пристально вглядываясь взглядом во мрак. – Сможешь подъехать поближе?
– Куда, к пароходу? – дрожа всем телом, спросила Гудрун.
– Да.
– Скажешь мне, если я отклонюсь в сторону, – сказала она, и ее нервный голос выдал, что она находится во власти дурного предчувствия.
– Ты идешь совершенно ровно, – сказал он, и каноэ заскользило вперед.
Крики и шум не смолкали, во мраке, над поверхностью воды, они звучали особенно страшно.
– По-моему, это непременно должно было случиться, – с неуместным цинизмом заметила Гудрун.
Но он не слушал ее, поэтому она оглянулась через плечо, чтобы посмотреть, куда нужно было грести.
В темной воде раскачивалась россыпь чудесных пузырьков света – пароход, казалось, был уже совсем близко.
Его огоньки раскачивались в сером мраке только что наступившей ночи.
Гудрун гребла изо всех сил.
Но теперь, когда поездка в каноэ перестала быть простой забавой, ее движения стали неуверенными и неуклюжими, ей трудно было грести быстро.
Она посмотрела на Джеральда.
Он пристально вглядывался в темноту и казался невероятно собранным, настороженным и замкнутым, он выглядел очень знающим.
Сердце в ее груди упало, и ей показалось, что жизнь оставила ее.
«Да нет, – думала она про себя, – никто не утонет.
Конечно же, не утонет.
Это было бы чересчур эпатажно и сенсационно».
Но ее сердце превратилось в ледышку, потому что на его лице теперь возникло резкое, бесстрастное выражение.
Точно по своей природе он был частью страха и ужаса, точно он вдруг опять стал самим собой.
И тут раздался громкий и истошный крик девочки:
– Ди… Ди… Ди… Ди… О, Ди… О, Ди… О, Ди!
Кровь застыла в жилах Гудрун.
– Значит, это Диана, ну еще бы! – пробормотал Джеральд. – Вот мартышка, опять принялась за свои проделки.
И он вновь взглянул на весло – лодка, по его мнению, шла недостаточно быстро.