Экипаж сначала пересек «черный город» — узенькие улички, загроможденные лачугами, где ютились грязные и оборванные люди — разноплеменное население этих кварталов.
Затем он проехал европейский город, застроенный кирпичными домами, осененный кокосовыми пальмами и ощетинившийся строительными лесами; здесь, несмотря на утренний час, проезжали элегантные всадники и двигались роскошные кареты.
Экипаж остановился перед каким-то зданием невзрачного вида, мало похожим на жилой дом.
Полисмен высадил своих пленников — их с полным правом можно было так назвать — и провел в комнату с решетками на окнах. Затем он объявил:
— В половине девятого вы предстанете пред судьей Обадия!
Затем он вышел и запер дверь.
— Ну вот! Мы арестованы! — воскликнул Паспарту, опускаясь на стул.
Миссис Ауда, тщетно стараясь скрыть волнение, сказала, обращаясь к мистеру Фоггу:
— Вы должны расстаться со мною, сударь!
Вас преследуют из-за меня! За то, что вы меня спасли!
Филеас Фогг коротко ответил, что это невозможно.
Преследовать по делу «сутти»! Немыслимо!
Как жалобщики осмелились бы об этом заявить?
Тут какая-то ошибка.
Мистер Фогг закончил уверением, что он во всех случаях не покинет молодой женщины и сопроводит ее до Гонконга.
— Но пароход отходит в полдень! — заметил Паспарту.
— Мы еще до полудня будем на борту, — спокойно ответил невозмутимый джентльмен.
Это было сказано так уверенно, что Паспарту невольно повторил про себя:
— Черт побери! Ну, конечно!
Еще до полудня будем на пароходе!
— Но он отнюдь не был в этом уверен.
В половине девятого дверь комнаты отворилась. Появился полисмен и провел арестованных в соседнее помещение.
Это был зал суда, наполненный многочисленной публикой, состоявшей из европейцев и местных жителей.
Мистер Фогг, миссис Ауда и Паспарту сели на скамью перед возвышением, предназначенным для судьи и секретаря.
Почти тотчас же вышел в сопровождении секретаря и сам судья Обадия. Это был толстый, совершенно круглый человек.
Он снял с гвоздя один из париков и ловко надел его себе на голову.
— Слушается первое дело, — объявил он.
Но вдруг он поднес руку к голове и воскликнул:
— Эге!
Да ведь это не мой парик!
— Ваша правда, мистер Обадия, — это мой, — сказал секретарь.
— Дорогой мистер Ойстерпуф, неужели вы думаете, что судья может вынести правильный приговор, будучи в парике секретаря?
Произошел обмен париками.
Во время этих приготовлений Паспарту весь сгорал от нетерпения — ему казалось, что стрелка громадных часов, висевших в зале суда, страшно быстро движется по циферблату.
— Слушается первое дело, — повторил судья.
— Филеас Фогг! — провозгласил секретарь Ойстерпуф.
— Я, — ответил мистер Фогг.
— Паспарту!
— Здесь! — отозвался Паспарту.
— Превосходно! — начал судья.
— Вот уже два дня, как вас ищут во всех поездах, прибывающих из Бомбея.
— Но в чем нас обвиняют? — нетерпеливо перебил Паспарту.
— Вы это сейчас узнаете, — ответил судья.
— Сударь, — начал Филеас Фогг, — я британский гражданин и имею право…
— С вами непочтительно обошлись? — спросил судья.
— Отнюдь нет.
— Прекрасно! Вызовите жалобщиков.
По приказу судьи дверь распахнулась, и пристав ввел в зал трех индийских жрецов.
— Так я и думал! — прошептал Паспарту. — Это те самые мерзавцы, что хотели сжечь нашу молодую даму.
Жрецы встали перед судьей, и секретарь громким голосом прочел их жалобу на Филеаса Фогга и его слугу, обвиняемых в кощунственном осквернении браминского святилища.