С этими словами я подобрал валявшийся подле скамейки сук и изо всей силы швырнул его в сборище воробьев на лужайке.
С пронзительным писком стая взлетела на деревья, но двое остались лежать в траве.
Мой малопривлекательный сосед мигом перепрыгнул через скамьи, подхватил трепыхающиеся жертвы и поспешно засунул в карман.
Потом поманил меня грязным пальцем.
— Пошли, друг, — прохрипел он.
— Будет тебе кормежка.
Я покорно последовал за моим сомнительным знакомцем.
Он вывел меня из садика на какую-то боковую улочку, потом через щель в заборе — на пустырь, где когда-то рыли какие-то ямы.
За грудой камней и строительного хлама он остановился и вытащил воробьев из кармана.
— Спички у меня есть, — сказал он.
— Найдется у тебя бумажка разжечь огонь?
Я достал рукопись моего рассказа о воробьях и предложил ее для жертвенного костра.
Под ногами у нас валялись обломки досок, щепки, стружки.
Откуда-то из недр своего потрепанного одеяния мой замызганный приятель извлек полбулки, перец и соль.
Через десять минут мы держали над пляшущим огнем по насаженному на палочку воробью.
— А что, — сказал мой сотрапезник, — не так уж и плохо на голодный-то желудок.
Вот, помню, когда я только попал в Нью-Йорк… тому уж лет пятнадцать… Приехал я с Запада, думал подыскать себе работу в газете.
Пошел я в первое утро в садик на Мэдисон-сквере и уселся на скамейку.
Гляжу, воробьи чирикают, трава зеленая, и деревья, и так это славно, будто я опять дома, в наших краях.
Вытащил я из кармана бумагу и…
— Знаю, — перебил я.
— Отослал в «Сан» и получил за это дело пятнадцать долларов.
— Слушай, — подозрительно сказал мой приятель, — ты что-то больно много знаешь.
Где ты был?
Я там заснул на скамье, на солнышке, и кто-то вытащил у меня деньги, все пятнадцать долларов до последнего цента.