Антипатичен он ему был своей вульгарностью чувств, самоуверенной ограниченностью и, главное, антипатичен был ему за сестру, которая могла так страстно, эгоистично, чувственно любить эту бедную натуру и в угоду ему могла заглушить все то хорошее, что было в ней.
Нехлюдову всегда было мучительно больно думать, что Наташа – жена этого волосатого, с глянцевитой лысиной самоуверенного человека.
Он не мог даже удерживать отвращения к его детям. И всякий раз, когда узнавал, что она готовится быть матерью, испытывал чувство, подобное соболезнованию о том, что опять она чем-то дурным заразилась от этого чуждого им всем человека.
Рагожинские приехали одни, без детей, – детей у них было двое: мальчик и девочка, – и остановились в лучшем номере лучшей гостиницы.
Наталья Ивановна тотчас же поехала на старую квартиру матери, но, не найдя там брата и узнав от Аграфены Петровны, что он переехал в меблированные комнаты, поехала туда.
Грязный служитель, встретив ее в темном, с тяжелым запахом, днем освещавшемся лампою коридоре, объ-явил ей, что князя нет дома.
Наталья Ивановна пожелала войти в номер брата, чтобы оставить ему записку. Коридорный провел ее.
Войдя в его маленькие две комнатки, Наталья Ивановна внимательно осмотрела их.
На всем она увидала знакомую ей чистоту и аккуратность и поразившую ее совершенно новую для него скромность обстановки.
На письменном столе она увидала знакомое ей пресс-папье с бронзовой собачкой; тоже знакомо аккуратно разложенные портфели и бумаги, и письменные принадлежности, и томы уложения о наказаниях, и английскую книгу Генри Джорджа, и французскую – Тарда с вложенным в нее знакомым ей кривым большим ножом слоновой кости.
Присев к столу, она написала ему записку, в которой просила его прийти к ней непременно, нынче же, и, с удивлением покачивая головой на то, что она видела, вернулась к себе в гостиницу.
Наталью Ивановну интересовали теперь по отношению брата два вопроса: его женитьба на Катюше, про которую она слышала в своем городе, так как все говорили про это, и его отдача земли крестьянам, которая тоже была всем известна и представлялась многим чем-то политическим и опасным.
Женитьба на Катюше, с одной стороны, нравилась Наталье Ивановне.
Она любовалась этой решительностью, узнавала в этом его и себя, какими они были оба в те хорошие времена до замужества, но вместе с тем ее брал ужас при мысли о том, что брат ее женится на такой ужасной женщине.
Последнее чувство было сильнее, и она решила сколько возможно повлиять на него и удержать его, хотя она и знала, как это трудно.
Другое же дело, отдача земли крестьянам, было не так близко ее сердцу; но муж ее очень возмущался этим и требовал от нее воздействия на брата.
Игнатий Никифорович говорил, что такой поступок есть верх неосновательности, легкомыслия и гордости, что объяснить такой поступок, если есть какая-нибудь возможность объяснить его, можно только желанием выделиться, похвастаться, вызвать о себе разговоры.
– Какой смысл имеет отдача земли крестьянам с платой им самим же себе? – говорил он. – Если уж он хотел это сделать, мог продать им через крестьянский банк.
Это имело бы смысл.
Вообще это поступок, граничащий с ненормальностью, – говорил Игнатий Никифорович, подумывая уже об опеке, и требовал от жены, чтобы она серьезно переговорила с братом об этом его странном намерении.
XXXII
Вернувшись домой и найдя у себя на столе записку сестры, Нехлюдов тотчас же поехал к ней. Это было вечером.
Игнатий Никифорович отдыхал в другой комнате, и Наталья Ивановна одна встретила брата.
Она была в черном шелковом платье по талии, с красным бантом на груди, и черные волосы ее были взбиты и причесаны по-модному.
Она, очевидно, старательно молодилась для ровесника-мужа.
Увидав брата, она вскочила с дивана и быстрым шагом, свистя шелковой юбкой, вышла ему навстречу.
Они поцеловались и, улыбаясь, посмотрели друг на друга.
Совершился тот таинственный, невыразимый словами, многозначительный обмен взглядов, в котором все было правда, и начался обмен слов, в котором уже не было той правды.
Они не видались со смерти матери.
– Ты потолстела и помолодела, – сказал он. У нее сморщились губы от удовольствия.
– А ты похудел.
– Ну, что Игнатий Никифорович? – спросил Нехлюдов.
– Он отдыхает. Он не спал ночь.
Много бы тут надо сказать, но слова ничего не сказали, а взгляды сказали, что то, что надо бы сказать, не сказано.
– Я была у тебя.
– Да, я знаю.
Я уехал из дома. Мне велико, одиноко, скучно.
А мне ничего этого не нужно, так что ты возьми это все, то есть мебель, – все вещи.
– Да, мне сказала Аграфена Петровна.
Я была там.
Очень тебе благодарна.
Но…
В это время лакей гостиницы принес серебряный чайный прибор.
Они помолчали, покуда лакей расставлял чайный прибор.
Наталья Ивановна перешла на кресло против столика и молча засыпала чай.
Нехлюдов молчал.
– Ну, что же, Дмитрий, я все знаю, – с решительностью сказала Наташа, взглянув на него.
– Что ж, я очень рад, что ты знаешь.
– Ведь разве ты можешь надеяться исправить ее после такой жизни? – сказала Наталья Ивановна.
Он сидел, не облокотившись, прямо, на маленьком стуле и внимательно слушал ее, стараясь хорошенько понять и хорошенько ответить.