Людей морить разве порядок?
– Арестант – арестант, а все человек, – говорили в толпе.
– Положите ему голову выше да воды дайте, – сказал Нехлюдов.
– За водой пошли, – отвечал городовой и, взяв под мышки арестанта, с трудом перетащил туловище повыше.
– Что за сборище? – послышался вдруг решительный, начальственный голос, и к собравшейся вокруг арестанта кучке людей быстрыми шагами подошел околоточный в необыкновенно чистом и блестящем кителе и еще более блестящих высоких сапогах. – Разойтись!
Нечего тут стоять! – крикнул он на толпу, еще не видя, зачем собралась толпа.
Подойдя же вплоть и увидав умирающего арестанта, он сделал одобрительный знак головой, как будто ожидая этого самого, и обратился к городовому:
– Как так?
Городовой доложил, что шла партия, и арестант упал, конвойный приказал оставить.
– Так что же?
В участок надо.
Извозчика.
– Побежал дворник, – сказал городовой, прикладывая руку к козырьку.
Приказчик что-то начал было о жаре.
– Твое дело это? А?
Иди своей дорогой, – проговорил околоточный и так строго взглянул на него, что приказчик замолк.
– Воды надо дать выпить, – сказал Нехлюдов.
Околоточный строго взглянул и на Нехлюдова, но ничего не сказал.
Когда же дворник принес в кружке воду, он велел городовому предложить арестанту.
Городовой поднял завалившуюся голову и попытался влить воду в рот, но арестант не принимал ее; вода выливалась по бороде, моча на груди куртку и посконную пыльную рубаху.
– Вылей на голову! – скомандовал околоточный, и городовой, сняв блинообразную шапку, вылил воду и на рыжие курчавые волосы, и на голый череп.
Глаза арестанта, как будто испуганно, больше открылись, но положение его не изменилось.
По лицу его текли грязные потоки от пыли, но рот так же равномерно всхлипывал, и все тело вздрагивало.
– А этот что ж?
Взять этого, – обратился околоточный к городовому, указывая на нехлюдовского извозчика. – Давай! Эй, ты!
– Занят, – мрачно, не поднимая глаз, проговорил извозчик.
– Это мой извозчик, – сказал Нехлюдов, – но возьмите его.
Я заплачу, – прибавил он, обращаясь к извозчику.
– Ну, чего стали? – крикнул околоточный. – Берись!
Городовой, дворники и конвойный подняли умирающего, понесли к пролетке и посадили на сиденье.
Но он не мог сам держаться: голова его заваливалась назад, и все тело съезжало с сиденья.
– Клади лежмя! – скомандовал околоточный.
– Ничего, ваше благородие, я так довезу, – сказал городовой, твердо усаживаясь рядом с умирающим на сиденье и обхватывая его сильной правой рукой под мышку.
Конвойный поднял обутые в коты без подверток ноги и поставил и вытянул их под козла.
Околоточный оглянулся и, увидав на мостовой блинообразную шапку арестанта, поднял ее и надел на завалившуюся назад мокрую голову.
– Марш! – скомандовал он.
Извозчик сердито оглянулся, покачал головой и, сопутствуемый конвойным, тронулся шагом назад к частному дому.
Сидевший с арестантом городовой беспрестанно перехватывал спускавшееся с качавшейся во все стороны головой тело.
Конвойный, идя подле, поправлял ноги.
Нехлюдов пошел за ними.
XXXVII
Подъехав к части мимо пожарного часового, пролетка с арестантом въехала во двор полицейской части и остановилась у одного из подъездов.
На дворе пожарные, засучив рукава, громко разговаривая и смеясь, мыли какие-то дроги.
Как только пролетка остановилась, несколько городовых окружили ее и подхватили безжизненное тело арестанта под мышки и ноги и сняли его с пищавшей под ними пролетки.
Привезший арестанта городовой, сойдя с пролетки, помахал закоченевшей рукой, снял фуражку и перекрестился.
Мертвого же понесли в дверь и вверх по лестнице.
Нехлюдов пошел за ним.
В небольшой грязной комнате, куда внесли мертвого, было четыре койки.
На двух сидели в халатах два больных, один косоротый с обвязанной шеей, другой чахоточный.
Две койки были свободны. На одну из них положили арестанта.