Маленький человечек с блестящими глазами и беспрестанно двигающимися бровями, в одном белье и чулках, быстрыми, мягкими шагами подошел к принесенному арестанту, посмотрел на него, потом на Нехлюдова и громко расхохотался.
Это был содержавшийся в приемном покое сумасшедший.
– Хотят испугать меня, – заговорил он. – Только нет – не удастся.
Вслед за городовыми, внесшими мертвого, вошли околоточный и фельдшер.
Фельдшер, подойдя к мертвому, потрогал желтоватую, покрытую веснушками, еще мягкую, но уже мертвенно-бледную руку арестанта, подержал ее, потом пустил.
Она безжизненно упала на живот мертвеца.
– Готов, – сказал фельдшер, мотнув головой, но, очевидно для порядка, раскрыл мокрую суровую рубаху мертвеца и, откинув от уха свои курчавые волосы, приложился к желтоватой неподвижной высокой груди арестанта.
Все молчали.
Фельдшер приподнялся, еще качнул головой и потрогал пальцем сначала одно, потом другое веко над открытыми голубыми остановившимися глазами.
– Не испугаете, не испугаете, – говорил сумасшедший, все время плюя по направлению фельдшера.
– Что ж? – спросил околоточный.
– Что ж? – повторил фельдшер. – В мертвецкую убрать надо.
– Смотрите, верно ли? – спросил околоточный.
– Пора знать, – сказал фельдшер, для чего-то закрывая раскрытую грудь мертвеца. – Да я пошлю за Матвей Иванычем, пускай посмотрит.
Петров, сходи, – сказал фельдшер и отошел от мертвеца.
– Снести в мертвецкую, – сказал околоточный. – А ты тогда приходи в канцелярию, – распишешься, – прибавил он конвойному, который все время не отставал от арестанта.
– Слушаю, – отвечал конвойный.
Городовые подняли мертвеца и понесли опять вниз по лестнице.
Нехлюдов хотел идти за ними, но сумасшедший задержал его.
– Вы ведь не в заговоре, так дайте папиросочку, – сказал он.
Нехлюдов достал папиросочницу и дал ему.
Сумасшедший, водя бровями, стал, очень быстро говоря, рассказывать, как его мучают внушениями.
– Ведь они все против меня и через своих медиумов мучают, терзают меня…
– Извините меня, – сказал Нехлюдов и, не дослушав его, вышел на двор, желая узнать, куда отнесут мертвого.
Городовые с своей ношей уже прошли весь двор и входили в подъезд подвала.
Нехлюдов хотел подойти к ним, но околоточный остановил его.
– Вам что нужно?
– Ничего, – отвечал Нехлюдов.
– Ничего, так и ступайте.
Нехлюдов покорился и пошел к своему извозчику.
Извозчик его дремал. Нехлюдов разбудил его и поехал опять к вокзалу.
Не отъехал он и ста шагов, как ему встретилась сопутствуемая опять конвойным с ружьем ломовая телега, на которой лежал другой, очевидно уже умерший арестант.
Арестант лежал на спине на телеге, и бритая голова его с черной бородкой, покрытая блинообразной шапкой, съехавшей на лицо до носа, тряслась и билась при каждом толчке телеги.
Ломовой извозчик в толстых сапогах правил лошадью, идя рядом. Сзади шел городовой.
Нехлюдов тронул за плечо своего извозчика.
– Что делают! – сказал извозчик, останавливая лошадь.
Нехлюдов слез с пролетки и вслед за ломовым, опять мимо пожарного часового, вошел на двор участка.
На дворе теперь пожарные уже кончили мыть дроги, и на их месте стоял высокий костлявый брандмайор с синим околышем и, заложив руки в карманы, строго смотрел на буланого с наеденной шеей жеребца, которого пожарный водил перед ним.
Жеребец припадал на переднюю ногу, и брандмайор сердито говорил что-то стоявшему тут же ветеринару.
Околоточный стоял тут же.
Увидав другого мертвеца, он подошел к ломовому.
– Где подняли? – спросил он, неодобрительно покачав головой.
– На Старой Горбатовской, – отвечал городовой.
– Арестант? – спросил брандмайор.
– Так точно.
– Второй нынче, – сказал околоточный.
– Ну, порядки!
Да и жара же, – сказал брандмайор и, обратившись к пожарному, уводившему хромого буланого, крикнул: – В угловой денник поставь!
Я тебя, сукина сына, научу, как лошадей калечить, какие дороже тебя, шельмы, стоят.
Мертвеца, так же как и первого, подняли с телеги городовые и понесли в приемный покой.