Арестанты протягивали руки, и один конвойный ключом отпирал замок на наручнях и снимал их. Другой собирал наручни.
Пройдя все мужские вагоны, Нехлюдов подошел к женским.
Во втором из них слышался равномерный женский стон с приговорами:
«О-о-о! батюшки, о-о-о! батюшки!»
Нехлюдов прошел мимо и, по указанию конвойного, подошел к окну третьего вагона.
Из окна, как только Нехлюдов приблизил к нему голову, пахнуло жаром, насыщенным густым запахом человеческих испарений, и явственно послышались визгливые женские голоса.
На всех лавках сидели раскрасневшиеся потные женщины в халатах и кофтах и звонко переговаривались.
Приблизившееся к решетке лицо Нехлюдова обратило их внимание.
Ближайшие замолкли и подвинулись к нему.
Маслова в одной кофте и без косынки сидела у противоположного окна.
Ближе сюда сидела белая улыбающаяся Федосья.
Узнав Нехлюдова, она толкнула Маслову и рукой показала ей на окно.
Маслова поспешно встала, накинула на черные волосы косынку и с оживившимся красным и потным улыбающимся лицом подошла к окну и взялась за решетку.
– И жарко же, – сказала она, радостно улыбаясь.
– Получили вещи?
– Получила, благодарю.
– Не нужно ли чего? – спросил Нехлюдов, чувствуя, как, точно из каменки, несет жаром из раскаленного вагона.
– Ничего не нужно, благодарю.
– Напиться бы, – сказала Федосья.
– Да, напиться бы, – повторила Маслова.
– Да разве у вас нет воды?
– Ставят, да всю выпили.
– Сейчас, – сказал Нехлюдов, – я попрошу конвойного.
Теперь до Нижнего не увидимся.
– А вы разве едете? – как будто не зная этого, сказала Маслова, радостно взглянув на Нехлюдова.
– Еду с следующим поездом.
Маслова ничего не сказала и только через несколько секунд глубоко вздохнула.
– Что ж это, барин, правда, что двенадцать человек арестантов уморили до смерти? – сказала грубым мужицким голосом старая суровая арестантка.
Это была Кораблева.
– Я не слышал, что двенадцать. Я видел двух, – сказал Нехлюдов.
– Сказывают, двенадцать.
Ужли ж им ничего за это не будет?
То-то дьяволы!
– А из женщин никто не заболел? – спросил Нехлюдов.
– Бабы тверже, – смеясь, сказала другая низенькая арестантка, – только вот одна рожать вздумала.
Вот заливается, – сказала она, указывая на соседний вагон, из которого слышались все те же стоны.
– Вы говорите, не надо ли чего, – сказала Маслова, стараясь удержать губы от радостной улыбки, – нельзя ли эту женщину оставить, а то мучается.
Вот бы сказали начальству.
– Да, я скажу.
– Да вот еще нельзя ли ей Тараса, мужа своего, повидать, – прибавила она, глазами указывая на улыбающуюся Федосью. – Ведь он с вами едет.
– Господин, нельзя разговаривать, – послышался голос конвойного унтер-офицера. Это был не тот, который пустил Нехлюдова.
Нехлюдов отошел и пошел искать начальника, чтоб просить его о рожающей женщине и о Тарасе, но долго не мог найти его и добиться ответа от конвойных.
Они были в большой суете: одни вели куда-то какого-то арестанта, другие бегали закупать себе провизию и размещали свои вещи по вагонам, третьи прислуживали даме, ехавшей с конвойным офицером, и неохотно отвечали на вопросы Нехлюдова.
Нехлюдов увидал конвойного офицера уже после второго звонка.
Офицер, обтирая своей короткой рукой закрывавшие ему рот усы и подняв плечи, выговаривал за что-то фельдфебелю.
– Вам что, собственно, надо? – спросил он Нехлюдова.
– У вас женщина рожает в вагоне, так я думал, надо бы…
– Ну и пускай рожает. Тогда видно будет, – сказал конвойный, проходя в свой вагон и бойко размахивая своими короткими руками.
В это время прошел кондуктор с свистком в руке; послышался последний звонок, свисток, и среди провожавших на платформе и в женском вагоне послышался плач и причитанья.
Нехлюдов стоял рядом с Тарасом на платформе и смотрел, как один за другим тянулись мимо него вагоны с решетчатыми окнами и виднеющимися из них бритыми головами мужчин.