– Но отчего убили?
Кто убил? – сказала Наталья Ивановна.
– Убили те, кто насильно вели их, – раздраженно сказал Нехлюдов, чувствуя, что она смотрит и на это дело глазами своего мужа.
– Ах, Боже мой! – сказала Аграфена Петровна, подошедшая ближе к ним.
– Да, мы не имеем ни малейшего понятия о том, что делается с этими несчастными, а надо это знать, – прибавил Нехлюдов, глядя на старого князя, который, завязавшись салфеткой, сидел у стола за крюшоном и в это самое время оглянулся на Нехлюдова.
– Нехлюдов! – крикнул он, – хотите прохладиться?
На дорогу отлично!
Нехлюдов отказался и отвернулся.
– Но что же ты сделаешь? – продолжала Наталья Ивановна.
– Что могу.
Я не знаю, но чувствую, что должен что-то сделать.
И что могу, то сделаю.
– Да, да, я это понимаю.
Ну, а с этими, – сказала она, улыбаясь и указывая глазами на Корчагина, – неужели совсем кончено?
– Совсем, и я думаю, что с обеих сторон без сожаления.
– Жаль.
Мне жаль.
Я ее люблю.
Но положим, что это так.
Но для чего ты хочешь связать себя? – прибавила она робко. – Для чего ты едешь?
– Еду потому, что так должно, – серьезно и сухо сказал Нехлюдов, как бы желая прекратить этот разговор.
Но сейчас же ему стало совестно за свою холодность к сестре.
«Отчего не сказать ей всего, что я думаю? – подумал он. – И пускай и Аграфена Петровна услышит», – сказал он себе, взглянув на старую горничную. Присутствие Аграфены Петровны еще более поощряло его повторить сестре свое решение.
– Ты говоришь о моем намерении жениться на Катюше?
Так видишь ли, я решил это сделать, но она определенно и твердо отказала мне, – сказал он, и голос его дрогнул, как дрожал всегда, когда он говорил об этом. – Она не хочет моей жертвы и сама жертвует, для нее, в ее положении, очень многим, и я не могу принять этой жертвы, если это минутное.
И вот я еду за ней и буду там, где она будет, и буду, сколько могу, помогать, облегчать ее участь.
Наталья Ивановна ничего не сказала.
Аграфена Петровна вопросительно глядела на Наталью Ивановну и покачивала головой.
В это время из дамской комнаты вышло опять шествие.
Тот же красавец лакей Филипп и швейцар несли княгиню.
Она остановила носильщиков, подманила к себе Нехлюдова и, жалостно изнывая, подала ему белую в перстнях руку, с ужасом ожидая твердого пожатия.
– Epouvantable! – сказала она про жару. – Я не переношу этого.
Се climat me tue. – И, поговорив об ужасах русского климата и пригласив Нехлюдова приехать к ним, она дала знак носильщикам. – Так непременно приезжайте, – прибавила она, на ходу оборачивая свое длинное лицо к Нехлюдову.
Нехлюдов вышел на платформу.
Шествие княгини направилось направо, к первому классу.
Нехлюдов же с артельщиком, несшим вещи, и Тарасом с своим мешком пошли налево.
– Вот это мой товарищ, – сказал Нехлюдов сестре, указывая на Тараса, историю которого он рассказывал ей прежде.
– Да неужели в третьем классе? – спросила Наталья Ивановна, когда Нехлюдов остановился против вагона третьего класса и артельщик с вещами и Тарас вошли в него.
– Да мне удобнее, я с Тарасом вместе, – сказал он. – Да вот еще что, – прибавил он, – до сих пор я еще не отдал в Кузминском землю крестьянам, так что в случае моей смерти твои дети наследуют.
– Дмитрий, перестань, – сказала Наталья Ивановна.
– Если же я и отдам, то одно, что могу сказать, это то, что все остальное будет их, так как едва ли я женюсь, а если женюсь, то не будет детей… так что…
– Дмитрий, пожалуйста, не говори этого, – говорила Наталья Ивановна, а между тем Нехлюдов видел, что она была рада слышать то, что он сказал.
Впереди, перед первым классом, стояла только небольшая толпа народа, все еще смотревшая на тот вагон, в который внесли княгиню Корчагину.
Остальной народ был уже весь по местам.
Запоздавшие пассажиры, торопясь, стучали по доскам платформы, кондуктора захлопывали дверцы и приглашали едущих садиться, а провожающих выходить.
Нехлюдов вошел в накаленный солнцем жаркий и вонючий вагон и тотчас же вышел на тормоз.
Наталья Ивановна стояла против вагона в своей модной шляпе и накидке рядом с Аграфеной Петровной и, очевидно, искала предмета разговора и не находила.
Нельзя даже было сказать «Ecrivez», – потому что они уже давно с братом смеялись над этой обычной фразой уезжающих.
Тот коротенький разговор о денежных делах и наследстве сразу разрушил установившиеся было между ними нежно-братские отношения; они чувствовали себя теперь отчужденными друг от друга. Так что Наталья Ивановна была рада, когда поезд тронулся, и можно было только, кивая головой, с грустным и ласковым лицом говорить:
«Прощай, ну, прощай, Дмитрий!»