Солнце уж заполдни перешло.
Выходит начальник:
«Ты, говорит, Варгушов?» –
«Я самый». –
«Ну, получай», – говорит.
Сейчас отворили ворота. Вывели ее в одежде в своей, как должно.
«Что же, пойдем». –
«А ты разве пешой?» –
«Нет, я на лошади».
Пришли на двор, расчелся я за постой и запряг кобылу, подбил сенца, что осталось, под веретье.
Села она, укуталась платком. Поехали.
Она молчит, и я молчу.
Только стали подъезжать к дому, она и говорит:
«А что, матушка жива?»
Я говорю: «Жива». –
«А батюшка жив?» –
«Жив». –
«Прости, говорит, меня, Тарас, за мою глупость.
Я и сама не знала, что делала».
А я говорю:
«Много баить не подобаить – я давно простил». Больше и говорить не стал.
Приехали домой, сейчас она матушке в ноги.
Матушка говорит:
«Бог простит».
А батюшка поздоровкался и говорит:
«Что старое поминать.
Живи как получше.
Нынче, говорит, время не такое, с поля убираться надо. За скородным, говорит, на навозном осьминнике рожь-матушка такая, Бог дал, родилась, что и крюк не берет, переплелась вся и полегла постелью. Выжать надо.
Вот ты с Тараской поди завтра пожнись».
И взялась она, братец ты мой, с того часа работать. Да так работать стала, что на удивление.
У нас тогда три десятины наемные были, а Бог дал, что рожь, что овес уродились на редкость.
Я кошу, она вяжет, а то оба жнем.
Я на работу ловок, из рук не вывалится, а она еще того ловчее, за что ни возьмется.
Баба ухватистая да молодая, в соку. И к работе, братец ты мой, такая завистливая стала, что уж я ее укорачиваю.
Придем домой, пальцы раздуются, руки гудут, отдохнуть бы надо, а она, не ужинамши, бежит в сарай, на утро свясла готовит.
Что сделалось!
– И что ж, и к тебе ласкова стала? – спросил садовник.
– И не говори, так присмолилась ко мне, что как одна душа.
Что я вздумаю, она понимает.
Уж и матушка, на что сердита, и та говорит:
«Федосью нашу точно подменили, совсем другая баба стала».
Едем раз на-двоем за снопами, в одной передней сидим с ней. Я и говорю:
«Как же ты это, Федосья, то дело вздумала?» –
«А как вздумала, говорит, не хотела с тобой жить.
Лучше, думаю, умру, да не стану». –
«Ну, а теперь?» – говорю.
«А теперь, говорит, ты у меня в сердце». – Тарас остановился и, радостно улыбаясь, удивленно покачал головой. – Только убрались с поля, повез я пеньку мочить, приезжаю домой, – подождал он, помолчав, – глядь, повестка – судить. А мы и думать забыли, за что судить-то.
– Не иначе это, что нечистый, – сказал садовник, – разве сам человек может вздумать душу загубить?
Так-то у нас человек один… – И садовник начал было рассказывать, но поезд стал останавливаться.
– Никак, станция, – сказал он, – пойти напиться.