Ты?
Ты?
– Все говорят. Потому… – сказал широколицый приземистый арестант.
Он не успел договорить. Офицер обеими руками стал бить его по лицу.
– Вы бунтовать!
Я вам покажу, как бунтовать.
Перестреляю, как собак. Начальство только спасибо скажет.
Бери девчонку!
Толпа затихла.
Отчаянно кричавшую девочку вырвал один конвойный, другой стал надевать наручни покорно подставившему свою руку арестанту.
– Снеси бабам, – крикнул офицер конвойному, оправляя на себе портупею шашки.
Девчонка, стараясь выпростать ручонки из платка, с налитым кровью лицом не переставая визжала.
Из толпы выступила Марья Павловна и подошла к конвойному.
– Господин офицер, позвольте я понесу девочку. Конвойный солдат с девочкой остановился.
– Ты кто? – спросил офицер.
– Я политическая.
Очевидно, красивое лицо Марьи Павловны с ее прекрасными выпуклыми глазами (он уже видел ее при приемке) подействовало на офицера.
Он молча посмотрел на нее, как будто что-то взвешивая.
– Мне все равно, несите, коли хотите.
Вам хорошо жалеть их, а убежит, кто отвечать будет?
– Как же он с девочкой убежит? – сказала Марья Павловна.
– Мне некогда с вами разговаривать.
Берите, коли хотите.
– Прикажете отдать? – спросил конвойный.
– Отдай.
– Иди ко мне, – говорила Марья Павловна, стараясь приманить к себе девочку.
Но тянувшаяся к отцу с рук конвойного девочка продолжала визжать и не хотела идти к Марье Павловне.
– Постойте, Марья Павловна, она ко мне пойдет, – сказала Маслова, доставая бублик из мешка.
Девчонка знала Маслову и, увидав ее лицо и бублик, пошла к ней.
Все затихло.
Ворота отворили, партия выступила наружу, построилась; конвойные опять пересчитали; уложили, увязали мешки, усадили слабых.
Маслова с девочкой на руках стала к женщинам рядом с Федосьей.
Симонсон, все время следивший за тем, что происходило, большим решительным шагом подошел к офицеру, окончившему все распоряжения и садившемуся уже в свой тарантас.
– Вы дурно поступили, господин офицер, – сказал Симонсон.
– Убирайтесь на свое место, не ваше дело.
– Мое дело сказать вам, и я сказал, что вы дурно поступили, – сказал Симонсон, глядя пристально в лицо офицера из-под своих густых бровей.
– Готово?
Партия, марш, – крикнул офицер, не обращая внимания на Симонсона, и, взявшись за плечо солдата-кучера, влез в тарантас.
Партия тронулась и, растянувшись, вышла на грязную, окопанную с двух сторон канавами разъезженную дорогу, шедшую среди сплошного леса.
III
После развратной, роскошной и изнеженной жизни последних шести лет в городе и двух месяцев в остроге с уголовными жизнь теперь с политическими, несмотря на всю тяжесть условий, в которых они находились, казалась Катюше очень хорошей.
Переходы от двадцати до тридцати верст пешком при хорошей пище, дневном отдыхе после двух дней ходьбы физически укрепили ее; общение же с новыми товарищами открыло ей такие интересы в жизни, о которых она не имела никакого понятия.
Таких чудесных людей, как она говорила, как те, с которыми она шла теперь, она не только не знала, но и не могла себе и представить.
– Вот плакала, что меня присудили, – говорила она. – Да я век должна Бога благодарить.
То узнала, чего во всю жизнь не узнала бы.
Она очень легко и без усилия поняла мотивы, руководившие этими людьми, и, как человек из народа, вполне сочувствовала им.
Она поняла, что люди эти шли за народ против господ; и то, что люди эти сами были господа и жертвовали своими преимуществами, свободой и жизнью за народ, заставляло ее особенно ценить этих людей и восхищаться ими.
Она восхищалась всеми своими новыми сотоварищами; но больше всех она восхищалась Марьей Павловной, и не только восхищалась ей, но полюбила ее особенной, почтительной и восторженной любовью.
Ее поражало то, что эта красивая девушка из богатого генеральского дома, говорившая на трех языках, держала себя как самая простая работница, отдавала с себя другим все, что присылал ей ее богатый брат, и одевалась и обувалась не только просто, но бедно, не обращая никакого внимания на свою наружность.
Эта черта – совершенное отсутствие кокетства – особенно удивляла и потому прельщала Маслову.