– Им хорошо, дармоедам, – услыхал Нехлюдов, когда он уже подходил к двери политических, – что им, чертям, делается; небось брюхо не заболит, – сказал чей-то хриплый голос, прибавив еще неприличное ругательство.
Послышался недружелюбный, насмешливый хохот.
X
Миновав камеру холостых, унтер-офицер, провожавший Нехлюдова, сказал ему, что придет за ним перед поверкой, и вернулся назад.
Едва унтер-офицер отошел, как к Нехлюдову быстрыми босыми шагами, придерживая кандалы, совсем близко подошел, обдавая его тяжелым и кислым запахом пота, арестант и таинственным шепотом проговорил:
– Заступите, барин. Совсем скрутили малого.
Пропили.
Нынче уж на приемке Кармановым назвался.
Заступитесь, а нам нельзя, убьют, – сказал арестант, беспокойно оглядываясь, и тотчас же отошел от Нехлюдова.
Дело было в том, что каторжный Карманов подговорил похожего на себя лицом малого, ссылаемого на поселение, смениться с ним так, чтобы каторжный шел в ссылку, а малый в каторгу, на его место.
Нехлюдов знал уже про это дело, так как тот же арестант неделю тому назад сообщил ему про этот обмен.
Нехлюдов кивнул головой в знак того, что он понял и сделает, что может, и, не оглядываясь, прошел дальше.
Нехлюдов знал этого арестанта с Екатеринбурга, где он просил его ходатайства о том, чтобы разрешено было его жене следовать за ним, и был удивлен его поступком.
Это был среднего роста и самого обыкновенного крестьянского вида человек лет тридцати, ссылавшийся в каторгу за покушение на грабеж и убийство.
Звали его Макар Девкин.
Преступление его было очень странное.
Преступление это, как он сам рассказывал Нехлюдову, было делом не его, Макара, а его, нечистого.
К отцу Макара, рассказывал он, заехал проезжий и нанял у него за два рубля подводу в село за сорок верст.
Отец велел Макару везти проезжего.
Макар запряг лошадь, оделся и вместе с проезжим стал пить чай.
Проезжий за чаем рассказал, что едет жениться и везет с собой нажитые в Москве пятьсот рублей.
Услыхав это, Макар вышел на двор и положил в сани под солому топор.
– И сам я не знаю, зачем я топор взял, – рассказывал он. – «Возьми, говорит, топор», – я и взял.
Сели, поехали.
Едем, ничего. Я и забыл было про топор.
Только стали подъезжать к селу, – верст шесть осталось.
С проселка на большак дорога в гору пошла. Слез я, иду за санями, а он шепчет:
«Ты что же думаешь?
Въедешь в гору, по большаку народ, а там деревня.
Увезет он деньги; делать, так теперь, – ждать нечего».
Нагнулся я к саням, будто поправляю солому, а топорище точно само в руки вскочило.
Оглянулся он.
«Чего ты?» – говорит.
Взмахнул я топором, хотел долбануть, а он, человек стремой, соскочил с саней, ухватил меня за руки.
«Что ты, говорит, злодей, делаешь?..»
Повалил меня на снег, и не стал я бороться, сам дался.
Связал он мне руки кушаком, швырнул в сани. Повез прямо в стан.
Посадили в за€мок. Судили.
Общество дало одобрение, что человек хороший и худого ничего не заметно.
Хозяева, у кого жил, тоже одобрили. Да аблаката нанять не на что было, – говорил Макар, – и потому присудили к четырем годам.
И вот теперь этот человек, желая спасти земляка, зная, что он этими словами рискует жизнью, все-таки передал Нехлюдову арестантскую тайну, за что, – если бы только узнали, что он сделал это, – непременно бы задушили его.
XI
Помещение политических состояло из двух маленьких камер, двери которых выходили в отгороженную часть коридора.
Войдя в отгороженную часть коридора, первое лицо, которое увидал Нехлюдов, был Симонсон с сосновым поленом в руке, сидевший в своей куртке на корточках перед дрожащей, втягиваемой жаром заслонкой растопившейся печи.
Увидав Нехлюдова, он, не встав с корточек, глядя снизу вверх из-под своих нависших бровей, подал руку.
– Я рад, что вы пришли, мне нужно вас видеть, – сказал он с значительным видом, прямо глядя в глаза Нехлюдову.
– А что именно? – спросил Нехлюдов.
– После. Теперь я занят. И Симонсон опять взялся за печку, которую он топил по своей особенной теории наименьшей потери тепловой энергии.
Нехлюдов уже хотел пройти в первую дверь, когда из другой двери, согнувшись, с веником в руке, которым она подвигала к печке большую кучу сора и пыли, вышла Маслова.
Она была в белой кофте, подтыканной юбке и чулках. Голова ее по самые брови была от пыли повязана белым платком.