К религии он относился так же отрицательно, как и к существующему экономическому устройству.
Поняв нелепость веры, в которой он вырос, и с усилием и сначала страхом, а потом с восторгом освободившись от нее, он, как бы в возмездие за тот обман, в котором держали его и его предков, не уставал ядовито и озлобленно смеяться над попами и над религиозными догматами.
Он был по привычкам аскет, довольствовался самым малым и, как всякий с детства приученный к работе, с развитыми мускулами человек, легко и много и ловко мог работать всякую физическую работу, но больше всего дорожил досугом, чтобы в тюрьмах и на этапах продолжать учиться.
Он теперь изучал первый том Маркса и с великой заботливостью, как большую драгоценность, хранил эту книгу в своем мешке.
Ко всем товарищам он относился сдержанно, равнодушно, исключая Новодворова, которому он был особенно предан и суждения которого о всех предметах принимал за неопровержимые истины.
К женщинам же, на которых он смотрел как на помеху во всех нужных делах, он питал непреодолимое презрение.
Но Маслову он жалел и был с ней ласков, видя в ней образец эксплуатации низшего класса высшим.
По этой же причине он не любил Нехлюдова, был неразговорчив с ним и не сжимал его руки, а только предоставлял к пожатию свою вытянутую руку, когда Нехлюдов здоровался с ним.
XIII
Печка истопилась, согрелась, чай был заварен и разлит по стаканам и кружкам и забелен молоком, были выложены баранки, свежий ситный и пшеничный хлеб, крутые яйца, масло и телячья голова и ножки.
Все подвинулись к месту на нарах, заменяющему стол, и пили, ели и разговаривали.
Ранцева сидела на ящике, разливая чай.
Вокруг нее столпились все остальные, кроме Крыльцова, который, сняв мокрый полушубок и завернувшись в сухой плед, лежал на своем месте и разговаривал с Нехлюдовым.
После холода, сырости во время перехода, после грязи и неурядицы, которую они нашли здесь, после трудов, положенных на то, чтобы привести все в порядок, после принятия пищи и горячего чая все были в самом приятном, радостном настроении.
То, что за стеной слышался топот, крики и ругательства уголовных, как бы напоминая о том, что€ окружало их, еще усиливало чувство уютности.
Как на островке среди моря, люди эти чувствовали себя на время не залитыми теми унижениями и страданиями, которые окружали их, и вследствие этого находились в приподнятом, возбужденном состоянии.
Говорили обо всем, но только не о своем положении и о том, что ожидало их.
Кроме того, как это всегда бывает между молодыми мужчинами и женщинами, в особенности когда они насильно соединены, как были соединены все эти люди, между ними возникли согласные и несогласные, различно переплетающиеся влечения друг к другу.
Они почти все были влюблены.
Новодворов был влюблен в хорошенькую улыбающуюся Грабец.
Грабец эта была молоденькая курсистка, очень мало думавшая и совершенно равнодушная к вопросам революции. Но она подчинилась влиянию времени, чем-то компрометировала себя и была сослана.
Как на воле главные интересы ее жизни состояли в успехах у мужчин, так точно это продолжало быть и на допросах, и в тюрьме, и в ссылке.
Теперь, во время перехода, она утешалась тем, что Новодворов увлекся ею, и сама влюбилась в него.
Вера Ефремовна, очень влюбчивая и не возбуждавшая к себе любви, но всегда надеющаяся на взаимность, была влюблена то в Набатова, то в Новодворова.
Что-то похожее на влюбленье было со стороны Крыльцова к Марье Павловне.
Он любил ее, как мужчины любят женщин, но, зная ее отношение к любви, искусно скрывал свое чувство под видом дружбы и благодарности за то, что она с особенной нежностью ухаживала за ним.
Набатов и Ранцева были связаны очень сложными любовными отношениями.
Как Марья Павловна была вполне целомудренная девственница, так Ранцева была вполне целомудренная мужняя жена-женщина.
Шестнадцати лет, еще в гимназии, она полюбила Ранцева, студента петербургского университета, и девятнадцати лет вышла за него замуж, пока еще он был в университете.
С четвертого курса муж ее, замешанный в университетской истории, был выслан из Петербурга и сделался революционером.
Она же оставила медицинские курсы, которые слушала, поехала за ним и тоже сделалась революционеркой.
Если бы ее муж не был тем человеком, которого она считала самым хорошим, самым умным из всех людей на свете, она бы не полюбила его, а не полюбив, не вышла бы замуж. Но, раз полюбив и выйдя замуж за самого, по ее убеждениям, хорошего и умного человека на свете, она, естественно, понимала жизнь и цель ее точно так же, как понимал ее самый лучший и умный человек на свете.
Он сначала понимал жизнь в том, чтобы учиться, и она в том же понимала жизнь.
Он сделался революционером, и она стала революционеркой.
Она очень хорошо могла доказывать, что существующий порядок невозможен и что обязанность всякого человека состоит в том, чтобы бороться с этим порядком и пытаться установить тот и политический и экономический строй жизни, при котором личность могла бы свободно развиваться, и т. п.
И ей казалось, что она действительно так думает и чувствует, но, в сущности, она думала только то, что все то, что думает муж, то истинная правда, и искала только одного – полного согласия, слияния с душой мужа, что одно давало ей нравственное удовлетворение.
Разлука с мужем и ребенком, которого взяла ее мать, была тяжела ей. Но она переносила эту разлуку твердо и спокойно, зная, что несет это она для мужа и для того дела, которое несомненно истинно, потому что он служит ему.
Она всегда была мыслями с мужем и как прежде никого не любила, так и теперь не могла любить никого, кроме своего мужа.
Но преданная и чистая любовь к ней Набатова трогала и волновала ее.
Он, нравственный и твердый человек, друг ее мужа, старался обращаться с ней как с сестрой, но в отношениях его к ней проскальзывало нечто большее, и это нечто большее пугало их обоих и вместе с тем украшало теперь их трудную жизнь.
Так что вполне свободными от влюбления были в этом кружке только Марья Павловна и Кондратьев.
XIV
Рассчитывая поговорить отдельно с Катюшей, как он делал это обыкновенно после общего чая и ужина, Нехлюдов сидел подле Крыльцова, беседуя с ним.
Между прочим он рассказал ему про то обращение к нему Макара и про историю его преступления.
Крыльцов слушал внимательно, остановив блестящий взгляд на лице Нехлюдова.
– Да, – сказал он вдруг. – Меня часто занимает мысль, что вот мы идем вместе, рядом с ними, – с кем с «ними»?
С теми самыми людьми, за которых мы и идем. А между тем мы не только не знаем, но и не хотим знать их.
А они, хуже этого, ненавидят нас и считают своими врагами.
Вот это ужасно.
– Ничего нет ужасного, – сказал Новодворов, прислушивавшийся к разговору. – Массы всегда обожают только власть, – сказал он своим трещащим голосом. – Правительство властвует – они обожают его и ненавидят нас; завтра мы будем во власти – они будут обожать нас…