– Что же я могу?
Это зависит от нее, – сказал Нехлюдов.
– Да, но она не решит этого вопроса без вас.
– Почему?
– Потому что, пока вопрос ваших с нею отношений не решен окончательно, она не может ничего избрать.
– С моей стороны вопрос решен окончательно.
Я желал сделать то, что считаю должным, и, кроме того, облегчить ее положение, но ни в каком случае не желаю стеснять ее.
– Да, но она не хочет вашей жертвы.
– Никакой жертвы нет.
– И я знаю, что это решение ее бесповоротно.
– Ну, так о чем же говорить со мной? – сказал Нехлюдов.
– Ей нужно, чтобы и вы признали то же.
– Как же я могу признать, что я не должен сделать то, что считаю должным.
Одно, что я могу сказать, – это то, что я не свободен, но она свободна.
Симонсон помолчал, задумавшись.
– Хорошо, я так и скажу ей.
Вы не думайте, что я влюблен в нее, – продолжал он. – Я люблю ее как прекрасного, редкого, много страдавшего человека.
Мне от нее ничего не нужно, но страшно хочется помочь ей, облегчить ее поло…
Нехлюдов удивился, услыхав дрожание голоса Симонсона.
– …облегчить ее положение, – продолжал Симонсон. – Если она не хочет принять вашей помощи, пусть она примет мою.
Если бы она согласилась, я бы просил, чтобы меня сослали в ее место заключения.
Четыре года – не вечность.
Я бы прожил подле нее и, может быть, облегчил бы ее участь… – Опять он остановился от волненья.
– Что же я могу сказать? – сказал Нехлюдов. – Я рад, что она нашла такого покровителя, как вы…
– Вот это-то мне и нужно было знать, – продолжал Симонсон. – Я желал знать, любя ее, желая ей блага, нашли ли бы вы благом ее брак со мной?
– О да, – решительно сказал Нехлюдов.
– Все дело в ней, мне ведь нужно только, чтобы эта пострадавшая душа отдохнула, – сказал Симонсон, глядя на Нехлюдова с такой детской нежностью, какой никак нельзя было ожидать от этого мрачного вида человека.
Симонсон встал и, взяв за руку Нехлюдова, потянулся к нему лицом, застенчиво улыбнулся и поцеловал его.
– Так я так и скажу ей, – сказал он и вышел.
XVII
– А, каково? – сказала Марья Павловна. – Влюблен, совсем влюблен.
Вот уж чего никогда не ожидала бы, чтобы Владимир Симонсон влюбился таким самым глупым, мальчишеским влюблением.
Удивительно и, по правде скажу, огорчительно, – заключила она, вздохнув.
– Но она, Катя?
Как, вы думаете, относится она к этому? – спросил Нехлюдов.
– Она? – Марья Павловна остановилась, очевидно желая как можно точнее ответить на вопрос. – Она?
Видите ли, она, несмотря на ее прошедшее, по природе одна из самых нравственных натур… и так тонко чувствует… Она любит вас, хорошо любит, и счастлива тем, что может сделать вам хоть то отрицательное добро, чтобы не запутать вас собой.
Для нее замужество с вами было бы страшным падением, хуже всего прежнего, и потому она никогда не согласится на это.
А между тем ваше присутствие тревожит ее.
– Так что же, исчезнуть мне? – сказал Нехлюдов.
Марья Павловна улыбнулась своей милой детской улыбкой.
– Да, отчасти.
– Как же исчезнуть отчасти?
– Я соврала; но про нее-то я хотела вам сказать, что, вероятно, она видит нелепость его какой-то восторженной любви (он ничего не говорил ей), и польщена ею, и боится ее.
Вы знаете, я не компетентна в этих делах, но мне кажется, что с его стороны самое обыкновенное мужское чувство, хотя и замаскированное.
Он говорит, что эта любовь возвышает в нем энергию и что эта любовь платоническая. Но я-то знаю, что если это исключительная любовь, то в основе ее лежит непременно все-таки гадость… Как у Новодворова с Любочкой.
Марья Павловна отвлеклась от вопроса, разговорившись на свою любимую тему.
– Но что же мне делать? – спросил Нехлюдов.
– Я думаю, что надо вам сказать ей. Всегда лучше, чтобы было все ясно.
Поговорите с ней, я позову ее.