В этой другой был свободный номер, и Нехлюдов в первый раз после двух месяцев очутился опять в привычных условиях относительной чистоты и удобства.
Как ни мало роскошен был номер, в который отвели Нехлюдова, он испытал большое облегчение после перекладной, постоялых дворов и этапов.
Главное, ему нужно было очиститься от вшей, от которых он никогда не мог вполне освободиться после посещения этапов.
Разложившись, он тотчас же поехал в баню, а оттуда, приведя себя в городской порядок – надев крахмаленую рубашку и со слежавшимися складками панталоны, сюртук и пальто, – к начальнику края.
Приведенный швейцаром гостиницы извозчик на сытой, крупной киргизке, запряженной в дребезжащую пролетку, подвез Нехлюдова к большому красивому зданию, у которого стояли часовые и городовой.
Перед домом и за домом был сад, в котором среди облетевших, торчащих голыми сучьями осин и берез густо и темно зеленели ели, сосны и пихты.
Генерал был нездоров и не принимал. Нехлюдов все-таки попросил лакея передать свою карточку, и лакей вернулся с благоприятным ответом:
– Приказали просить.
Передняя, лакей, вестовой, лестница, зал с глянцевито натертым паркетом – все это было похоже на Петербург, только погрязнее и повеличественнее.
Нехлюдова ввели в кабинет.
Генерал, одутловатый, с картофельным носом и выдающимися шишками на лбу и оголенном черепе и мешками под глазами, сангвинический человек, сидел в татарском шелковом халате и с папиросой в руках пил чай из стакана в серебряном подстаканнике.
– Здравствуйте, батюшка!
Извините, что в халате принимаю: все лучше, чем совсем не принять, – сказал он, запахивая халатом свою толстую, складками сморщенную сзади шею. – Я не совсем здоров и не выхожу.
Как это вас занесло в наше тридевятое царство?
– Я сопутствовал партии арестантов, в которой есть лицо мне близкое, – сказал Нехлюдов, – и вот приехал просить ваше превосходительство отчасти об этом лице и еще об одном обстоятельстве.
Генерал затянулся, хлебнул чаю, затушил папироску о малахитовую пепельницу и, не спуская узких, заплывших, блестящих глаз с Нехлюдова, серьезно слушал.
Он перебил его только затем, чтобы спросить, не хочет ли он курить.
Генерал принадлежал к типу ученых военных, полагающих возможным примирение либеральности и гуманности с своею профессиею.
Но, как человек от природы умный и добрый, он очень скоро почувствовал невозможность такого примирения и, чтобы не видеть того внутреннего противоречия, в котором он постоянно находился, все больше и больше отдавался столь распространенной среди военных привычке пить много вина и так предался этой привычке, что после тридцатипятилетней военной службы сделался тем, что врачи называют алкоголиком.
Он был весь пропитан вином. Ему достаточно было выпить какой-нибудь жидкости, чтобы чувствовать опьянение.
Пить же вино было для него такой потребностью, без которой он не мог жить, и каждый день к вечеру он бывал совсем пьян, хотя так приспособился к этому состоянию, что не шатался и не говорил особенных глупостей.
Если же он и говорил их, то он занимал такое важное, первенствующее положение, что какую бы глупость он ни сказал, ее принимали за умные речи.
Только утром, именно в то время, когда Нехлюдов застал его, он был похож на разумного человека и мог понимать, что ему говорили, и более или менее успешно исполнять на деле пословицу, которую любил повторять:
«Пьян да умен – два угодья в нем».
Высшие власти знали, что он пьяница, но он был все-таки более образован, чем другие, – хотя и остановился в своем образовании на том месте, где его застало пьянство, – был смел, ловок, представителен, умел и в пьяном виде держать себя с тактом, и потому его назначили и держали на том видном и ответственном месте, которое он занимал.
Нехлюдов рассказал ему, что лицо, интересующее его, – женщина, что она невинно осуждена, что подано о ней на высочайшее имя.
– Так-с. Ну-с? – сказал генерал.
– Мне обещали из Петербурга, что известие о судьбе этой женщины вышлется мне не позднее этого месяца и сюда…
Не спуская глаз с Нехлюдова, генерал протянул с короткими пальцами руку к столу, позвонил и продолжал молча слушать, пыхтя папироской и особенно громко откашливаясь.
– Так я просил бы, если возможно, задержать эту женщину здесь до тех пор, как получится ответ на поданное прошение.
Вошел лакей, денщик, одетый по-военному.
– Спроси, встала ли Анна Васильевна, – сказал генерал денщику, – и подай еще чаю.
Еще что-с? – обратился генерал к Нехлюдову.
– Другая моя просьба, – продолжал Нехлюдов, – касается политического арестанта, идущего в этой же партии.
– Вот как! – сказал генерал, значительно кивая головой.
– Он тяжело болен – умирающий человек. И его, вероятно, оставят здесь в больнице. Так одна из политических женщин желала бы остаться при нем.
– Она чужая ему?
– Да, но она готова выйти за него замуж, если только это даст ей возможность остаться при нем.
Генерал пристально смотрел своими блестящими глазами и молчал, слушая, очевидно желая смутить своего собеседника взглядом, и все курил.
Когда Нехлюдов кончил, он достал со стола книгу и, быстро мусоля пальцы, которыми перевертывал листы, нашел статью о браке и прочел.
– К чему она приговорена? – спросил он, подняв глаза от книги.
– Она – к каторге.
– Ну, так положение приговоренного вследствие его брака не может улучшиться.
– Да ведь…
– Позвольте.
Если бы на ней женился свободный, она все точно так же должна отбыть свое наказание.
Тут вопрос: кто несет более тяжелое наказание – он или она?
– Они оба приговорены к каторжным работам.
– Ну, так и квит, – смеясь, сказал генерал. – Что ему, то и ей.
Его по болезни оставить можно, – продолжал он, – и, разумеется, будет сделано все, что возможно, для облегчения его участи; но она, хотя бы вышла за него, не может остаться здесь…