Мне удалось посодействовать разрешению дела там, и вот посылаю тебе копию с помилования по адресу, который дала мне графиня Екатерина Ивановна.
Подлинная бумага отправлена в то место, где она содержалась во время суда, и, вероятно, будет тотчас же переслана в Сибирское главное управление.
Спешу тебе сообщить это приятное известие. Дружески жму руку.
Твой Селенин».
Содержание самой бумаги было следующее:
«Канцелярия его императорского величества по принятию прошений, на высочайшее имя приносимых. Такое-то дело, делопроизводство. Такой-то стол, такое-то число, год. По приказанию главноуправляющего канцеляриею его императорского величества по принятию прошений, на высочайшее имя приносимых, сим объявляется мещанке Екатерине Масловой, что его императорское величество, по всеподданнейшему докладу ему, снисходя к просьбе Масловой, высочайше повелеть соизволил заменить ей каторжные работы поселением в местах не столь отдаленных Сибири».
Известие было радостное и важное: случилось все то, чего Нехлюдов мог желать для Катюши, да и для себя самого.
Правда, что эта перемена в ее положении представляла новые усложнения в отношении к ней.
Пока она оставалась каторжной, брак, который он предлагал ей, был фиктивный и имел значение только в том, что облегчал ее положение.
Теперь же ничто не мешало их совместному житью. А на это Нехлюдов не готовился.
Кроме того, ее отношения с Симонсоном?
Что означали ее вчерашние слова?
И если бы она согласилась соединиться с Симонсоном, хорошо ли бы это было или дурно?
Он никак не мог разобраться в этих мыслях и не стал теперь думать об этом.
«Все это обозначится потом, – подумал он, – теперь же нужно как можно скорее увидать ее и сообщить ей радостную новость и освободить ее».
Он думал, что копии, которая у него была в руках, было достаточно для этого. И, выйдя из почтовой конторы, он велел извозчику ехать в острог.
Несмотря на то, что генерал не разрешил ему посещения острога утром, Нехлюдов, зная по опыту, что часто то, чего никак нельзя достигнуть у высших начальников, очень легко достигается у низших, решил все-таки попытаться проникнуть в острог теперь, с тем чтобы объявить Катюше радостную новость и, может быть, освободить ее и вместе с тем узнать о здоровье Крыльцова и передать ему и Марье Павловне то, что сказал генерал.
Смотритель острога был очень высокий и толстый, величественный человек с усами и бакенбардами, загибающимися к углам рта.
Он очень строго принял Нехлюдова и прямо объявил, что посторонним лицам свиданья без разрешенья начальника он допустить не может.
На замечание Нехлюдова о том, что его пускали и в столицах, смотритель отвечал:
– Очень может быть, только я не допускаю. – При этом тон его говорил:
«Вы, столичные господа, думаете, что вы нас удивите и озадачите; но мы и в Восточной Сибири знаем твердо порядки и вам еще укажем».
Копия с бумаги из собственной его величества канцелярии тоже не подействовала на смотрителя.
Он решительно отказался допустить Нехлюдова в стены тюрьмы.
На наивное же предположение Нехлюдова, что Маслова может быть освобождена по предъявлению этой копии, он только презрительно улыбнулся, объявив, что для освобождения кого-либо должно было быть распоряжение от его прямого начальства.
Все, что он обещал, было то, что он сообщит Масловой о том, что ей вышло помилование, и не задержит ее ни одного часа, как скоро получит предписание от своего начальства.
О здоровье Крыльцова он тоже отказался дать какие-либо сведения, сказав, что он не может сказать даже того, есть ли такой арестант. Так, ничего не добившись, Нехлюдов сел на своего извозчика и поехал в гостиницу.
Строгость смотрителя происходила преимущественно оттого, что в переполненной вдвое против нормального тюрьме в это время был повальный тиф.
Извозчик, везший Нехлюдова, рассказал ему дорогой, что «в тюрьме гораздо народ теряется. Какая-то на них хворь напала. Человек по двадцати в день закапывают».
XXIV
Несмотря на неудачу в тюрьме, Нехлюдов все в том же бодром, возбужденно-деятельном настроении поехал в канцелярию губернатора узнать, не получена ли там бумага о помиловании Масловой.
Бумаги не было, и потому Нехлюдов, вернувшись в гостиницу, поспешил тотчас же, не откладывая, написать об этом Селенину и адвокату.
Окончив письма, он взглянул на часы; было уже время ехать на обед к генералу.
Опять дорогой ему пришла мысль о том, как примет Катюша свое помилование.
Где поселят ее?
Как он будет жить с нею?
Что Симонсон?
Какое ее отношение к нему?
Вспомнил о той перемене, которая произошла в ней. Вспомнил при этом и ее прошедшее.
«Надо забыть, вычеркнуть, – подумал он и опять поспешил отогнать от себя мысли о ней. – Тогда видно будет», – сказал он себе и стал думать о том, что€ ему надо сказать генералу.
Обед у генерала, обставленный всею привычною Нехлюдову роскошью жизни богатых людей и важных чиновников, был после долгого лишения не только роскоши, но и самых первобытных удобств особенно приятен ему.
Хозяйка была петербургского старого завета grande dame, бывшая фрейлина николаевского двора, говорившая естественно по-французски и неестественно по-русски.
Она держалась чрезвычайно прямо и, делая движения руками, не отделяла локтей от талии.
Она была спокойно и несколько грустно уважительна к мужу и чрезвычайно ласкова, хотя и с различными, смотря по лицам, оттенками обращения к своим гостям.
Нехлюдова она приняла как своего, с той особенной тонкой, незаметной лестью, вследствие которой Нехлюдов вновь узнал о всех своих достоинствах и почувствовал приятное удовлетворение.
Она дала почувствовать ему, что знает его хотя и оригинальный, но честный поступок, приведший его в Сибирь, и считает его исключительным человеком.
Эта тонкая лесть и вся изящно-роскошная обстановка жизни в доме генерала сделали то, что Нехлюдов весь отдался удовольствию красивой обстановки, вкусной пищи и легкости и приятности отношений с благовоспитанными людьми своего привычного круга, как будто все то, среди чего он жил в последнее время, был сон, от которого он проснулся к настоящей действительности.
За обедом, кроме домашних – дочери генерала с ее мужем и адъютантом, были еще англичанин, купец-золотопромышленник и приезжий губернатор дальнего сибирского города.
Все эти люди были приятны Нехлюдову.
Англичанин, здоровый, румяный человек, очень дурно говоривший по-французски, но замечательно хорошо и ораторски внушительно по-английски, очень многое видел и был интересен своими рассказами об Америке, Индии, Японии и Сибири.