Если бы не вы… – Она хотела что-то сказать, и голос ее задрожал.
– Меня-то уж вам нельзя благодарить, – сказал Нехлюдов.
– Что считаться?
Наши счеты Бог сведет, – проговорила она, и черные глаза ее заблестели от вступивших в них слез.
– Какая вы хорошая женщина! – сказал он.
– Я-то хорошая? – сказала она сквозь слезы, и жалостная улыбка осветила ее лицо.
– Are you ready? – спросил между тем англичанин.
– Directly, – ответил Нехлюдов и спросил ее о Крыльцове.
Она оправилась от волнения и спокойно рассказала, что€ знала: Крыльцов очень ослабел дорогой, и его тотчас же поместили в больницу.
Марья Павловна очень беспокоилась, просилась в больницу в няньки, но ее не пускали.
– Так мне идти? – сказала она, заметив, что англичанин дожидается.
– Я не прощаюсь, я еще увижусь с вами, – сказал Нехлюдов.
– Простите, – сказала она чуть слышно.
Глаза их встретились, и в странном косом взгляде и жалостной улыбке, с которой она сказала это не «прощайте», а «простите», Нехлюдов понял, что из двух предположений о причине ее решения верным было второе: она любила его и думала, что, связав себя с ним, она испортит его жизнь, а уходя с Симонсоном, освобождала его и теперь радовалась тому, что исполнила то, что хотела, и вместе с тем страдала, расставаясь с ним.
Она пожала его руку, быстро повернулась и вышла.
Нехлюдов оглянулся на англичанина, готовый идти с ним, но англичанин что-то записывал в свою записную книжку. Нехлюдов, не отрывая его, сел на деревянный диванчик, стоявший у стены, и вдруг почувствовал страшную усталость.
Он устал не от бессонной ночи, не от путешествия, не от волнения, а он чувствовал, что страшно устал от всей жизни.
Он прислонился к спинке дивана, на котором сидел, закрыл глаза и мгновенно заснул тяжелым, мертвым сном.
– Что же, угодно теперь пройти по камерам? – спросил смотритель.
Нехлюдов очнулся и удивился тому, где он.
Англичанин кончил свои записи и желал осмотреть камеры.
Нехлюдов, усталый и безучастный, пошел за ним.
XXVI
Пройдя сени и до тошноты вонючий коридор, в котором, к удивлению своему, они застали двух прямо на пол мочащихся арестантов, смотритель, англичанин и Нехлюдов, провожаемые надзирателями, вошли в первую камеру каторжных.
В камере, с нарами в середине, все арестанты уже лежали.
Их было человек семьдесят.
Они лежали голова с головой и бок с боком. При входе посетителей все, гремя цепями, вскочили и стали у нар, блестя своими свежебритыми полуголовами. Остались лежать двое. Один был молодой человек, красный, очевидно, в жару, другой – старик, не переставая охавший.
Англичанин спросил, давно ли заболел молодой арестант.
Смотритель сказал, что с утра, старик же уже давно хворал животом, но поместить его было некуда, так как лазарет давно переполнен.
Англичанин неодобрительно покачал головой и сказал, что он желал бы сказать этим людям несколько слов, и попросил Нехлюдова перевести то, что будет говорить.
Оказалось, что англичанин, кроме одной цели своего путешествия – описания ссылки и мест заключения в Сибири, имел еще другую цель – проповедование спасения верою и искуплением.
– Скажите им, что Христос жалел их и любил, – сказал он, – и умер за них.
Если они будут верить в это, они спасутся. – Пока он говорил, все арестанты молча стояли перед нарами, вытянув руки по швам. – В этой книге, скажите им, – закончил он, – все это сказано.
Есть умеющие читать?
Оказалось, что грамотных было больше двадцати человек.
Англичанин вынул из ручного мешка несколько переплетенных Новых заветов, и мускулистые руки с крепкими черными ногтями из-за посконных рукавов потянулись к нему, отталкивая друг друга.
Он роздал в этой камере два Евангелия и пошел в следующую.
В следующей камере было то же самое.
Такая же была духота, вонь; точно так же впереди, между окнами, висел образ, а налево от двери стояла парашка, и так же все тесно лежали бок с боком, и так же все вскочили и вытянулись, и точно так же не встало три человека. Два поднялись и сели, а один продолжал лежать и даже не посмотрел на вошедших; это были больные.
Англичанин точно так же сказал ту же речь и так же дал два Евангелия. В третьей камере слышались крики и возня. Смотритель застучал и закричал: «Смирно!» Когда дверь отворили, опять все вытянулись у нар, кроме нескольких больных и двоих дерущихся, которые с изуродованными злобой лицами вцепились друг в друга, один за волосы, другой за бороду. Они только тогда пустили друг друга, когда надзиратель подбежал к ним. У одного был в кровь разбит нос и текли сопли, слюни и кровь, которые он утирал рукавом кафтана; другой обирал вырванные из бороды волосы. – Староста! – строго крикнул смотритель. Выступил красивый, сильный человек. – Никак-с невозможно унять, ваше высокоблагородие, – сказал староста, весело улыбаясь глазами. – Вот я уйму, – сказал, хмурясь, смотритель. – What did they fight for? – спросил англичанин. Нехлюдов спросил у старосты, за что была драка. – За подвертку, вклепался в чужие, – сказал староста, продолжая улыбаться. – Этот толкнул, тот сдачи дал. Нехлюдов сказал англичанину. – Я бы желал сказать им несколько слов, – сказал англичанин, обращаясь к смотрителю. Нехлюдов перевел. Смотритель сказал: «Можете». Тогда англичанин достал свое Евангелие в кожаном переплете. – Пожалуйста, переведите это, – сказал он Нехлюдову. – Вы поссорились и подрались, а Христос, который умер за нас, дал нам другое средство разрешать наши ссоры. Спросите у них, знают ли они, как по закону Христа надо поступить с человеком, который обижает нас. Нехлюдов перевел слова и вопрос англичанина. – Начальству пожалиться, оно разберет? – вопросительно сказал один, косясь на величественного смотрителя. – Вздуть его, вот он и не будет обижать, – сказал другой. Послышалось несколько одобрительных смешков. Нехлюдов перевел англичанину их ответы. – Скажите им, что по закону Христа надо сделать прямо обратное: если тебя ударили по одной щеке, подставь другую, – сказал англичанин, жестом как будто подставляя свою щеку. Нехлюдов перевел. – Он бы сам попробовал, – сказал чей-то голос. – А как он по другой залепит, какую же еще подставлять? – сказал один из лежавших больных. – Этак он тебя всего измочалит. – Ну-ка, попробуй, – сказал кто-то сзади и весело засмеялся. Общий неудержимый хохот охватил всю камеру; даже избитый захохотал сквозь свою кровь и сопли. Смеялись и больные. Англичанин не смутился и просил передать им, что то, что кажется невозможным, делается возможным и легким для верующих. – А спросите, пьют ли они? – Так точно, – послышался один голос и вместе с тем опять фырканье и хохот.
В этой камере больных было четверо.
На вопрос англичанина, почему больных не соединяют в одну камеру, смотритель отвечал, что они сами не желают. Больные же эти не заразные, и фельдшер наблюдает за ними и оказывает пособие.
– Вторую неделю глаз не казал, – сказал голос.
Смотритель не отвечал и повел в следующую камеру.
Опять отперли двери, и опять все встали и затихли, и опять англичанин раздавал Евангелия; то же было и в пятой, и в шестой, и направо, и налево, и по обе стороны.
От каторжных перешли к пересыльным, от пересыльных к общественникам и к добровольно следующим.
Везде было то же самое: везде те же холодные, голодные, праздные, зараженные болезнями, опозоренные, запертые люди показывались, как дикие звери.
Англичанин, раздав положенное число Евангелий, уже больше не раздавал и даже не говорил речей.
Тяжелое зрелище и, главное, удушливый воздух, очевидно, подавили и его энергию, и он шел по камерам, только приговаривая
«All right» на донесения смотрителя, какие были арестанты в каждой камере.