Нехлюдов шел, как во сне, не имея силы отказаться и уйти, испытывая все ту же усталость и безнадежность.
XXVII
В одной из камер ссыльных Нехлюдов, к удивлению своему, увидал того самого странного старика, которого он утром видел на пароме.
Старик этот, лохматый и весь в морщинах, в одной грязной, пепельного цвета, прорванной на плече рубахе, таких же штанах, босой, сидел на полу подле нар и строго-вопросительно смотрел на вошедших.
Изможденное тело его, видневшееся в дыры грязной рубахи, было жалко и слабо, но лицо его было еще больше сосредоточенно и серьезно оживленно, чем на пароме.
Все арестанты, как и в других камерах, вскочили и вытянулись при входе начальства; старик же продолжал сидеть.
Глаза его блестели и брови гневно хмурились.
– Встать! – крикнул на него смотритель.
Старик не пошевелился и только презрительно улыбнулся.
– Перед тобой твои слуги стоят.
А я не твой слуга.
На тебе печать… – проговорил старик, указывая смотрителю на его лоб.
– Что-о-о? – угрожающе проговорил смотритель, надвигаясь на него.
– Я знаю этого человека, – поспешил сказать Нехлюдов смотрителю. – За что его взяли?
– Полиция прислала за бесписьменность.
Мы просим не присылать, а они все шлют, – сказал смотритель, сердито косясь на старика.
– А ты, видно, тоже антихристова войска? – обратился старик к Нехлюдову.
– Нет, я посетитель, – сказал Нехлюдов.
– Что ж, пришли подивиться, как антихрист людей мучает?
На вот, гляди. Забрал людей, запер в клетку войско целое.
Люди должны в поте лица хлеб есть, а он их запер, как свиней, кормит без работы, чтоб они озверели.
– Что он говорит? – спросил англичанин.
Нехлюдов сказал, что старик осуждает смотрителя за то, что он держит в неволе людей.
– Как же, спросите, по его мнению, надо поступать с теми, которые не соблюдают закон? – сказал англичанин.
Нехлюдов перевел вопрос.
Старик странно засмеялся, оскалив сплошные зубы.
– Закон! – повторил он презрительно, – он прежде ограбил всех, всю землю, все богачество у людей отнял, под себя подобрал, всех побил, какие против него шли, а потом закон написал, чтобы не грабили да не убивали.
Он бы прежде этот закон написал.
Нехлюдов перевел.
Англичанин улыбнулся.
– Ну все-таки, как же поступать теперь с ворами и убийцами, спросите у него.
Нехлюдов опять перевел вопрос.
Старик строго нахмурился. – Скажи ему, чтобы он с себя антихристову печать снял, тогда и не будет у него ни воров, ни убийц.
Так и скажи ему.
– Не is crazy, – сказал англичанин, когда Нехлюдов перевел ему слова старика, и, пожав плечами, вышел из камеры.
– Ты делай свое, а их оставь.
Всяк сам себе.
Бог знает, кого казнить, кого миловать, а не мы знаем, – проговорил старик. – Будь сам себе начальником, тогда и начальников не нужно.
Ступай, ступай, – прибавил он, сердито хмурясь и блестя глазами на медлившего в камере Нехлюдова. – Нагляделся, как антихристовы слуги людьми вшей кормят.
Ступай, ступай!
Когда Нехлюдов вышел в коридор, англичанин с смотрителем стоял у отворенной двери пустой камеры и спрашивал о назначении этой камеры.
Смотритель объяснил, что это была покойницкая.
– О! – сказал англичанин, когда Нехлюдов перевел ему, и пожелал войти.
Покойницкая была обыкновенная небольшая камера.
На стене горела лампочка и слабо освещала в одном углу наваленные мешки, дрова и на нарах направо – четыре мертвых тела.
Первый труп в посконной рубахе и портках был большого роста человек с маленькой острой бородкой и с бритой половиной головы.
Тело уже закоченело; сизые руки, очевидно, были сложены на груди, но разошлись; ноги босые тоже разошлись и торчали ступнями врозь.
Рядом с ним лежала в белой юбке и кофте босая и простоволосая с редкой короткой косичкой старая женщина с сморщенным, маленьким, желтым лицом и острым носиком.
За старушкой был еще труп мужчины в чем-то лиловом.
Цвет этот что-то напомнил Нехлюдову.