В это время арестанты уж все прошли через двор, и женщины, переговаривавшиеся с ними, отошли от окон и тоже подошли к Масловой.
Первая подошла пучеглазая корчемница с своей девочкой.
– Что же дюже строго? – спросила она, подсаживаясь к Масловой и продолжая быстро вязать чулок.
– Оттого и строго, что денег нет.
Были бы денежки да хорошего ловкача нанять, небось оправдали бы, – сказала Кораблева. – Тот, как бишь его, лохматый, носастый, – тот, сударыня моя, из воды сухого выведет.
Кабы его взять.
– Как же, взяла, – оскалив зубы, сказала подсевшая к ним Хорошавка, – тот меньше тысячи и плюнуть тебе не возьмет.
– Да уж, видно, такая твоя планида, – вступилась старушка, сидевшая за поджигательство. – Легко ли: отбил жену у малого, да его же вшей кормить засадил и меня туды ж на старости лет, – начала она в сотый раз рассказывать свою историю. – От тюрьмы да от сумы, видно, не отказывайся.
Не сума – так тюрьма. – Видно, у них все так, – сказала корчемница и, вглядевшись в голову девочки, положила чулок подле себя, притянула к себе девочку между ног и начала быстрыми пальцами искать ей в голове. –
«Зачем вином торгуешь?» –
«А чем же детей кормить?» – говорила она, продолжая свое привычное дело.
Эти слова корчемницы напомнили Масловой о вине.
– Винца бы, – сказала она Кораблевой, утирая рукавами рубахи слезы и только изредка всхлипывая.
– Гамырки? Что ж, давай, – сказала Кораблева.
XXXII
Маслова достала из калача же деньги и подала Кораблевой купон.
Кораблева взяла купон, посмотрела и, хотя не знала грамоте, поверила все знавшей Хорошавке, что бумажка эта стоит два рубля пятьдесят копеек, и полезла к отдушнику за спрятанной там склянкой с вином.
Увидав это, женщины – не соседки по нарам – отошли к своим местам.
Маслова между тем вытряхнула пыль из косынки и халата, влезла на нары и стала есть калач.
– Я тебе чай берегла, да остыл небось, – сказала ей Федосья, доставая с полки обернутый онучей жестяной чайник и кружку.
Напиток был совсем холоден и отзывался больше жестью, чем чаем, но Маслова налила кружку и стала запивать калач.
– Финашка, на, – крикнула она и, оторвав кусок калача, дала смотревшему ей в рот мальчику.
Кораблиха между тем подала склянку с вином и кружку. Маслова предложила Кораблевой и Хорошавке.
Эти три арестантки составляли аристократию камеры, потому что имели деньги и делились тем, что имели.
Через несколько минут Маслова оживилась и бойко рассказывала про суд, передразнивая прокурора, и то, что особенно поразило ее в суде.
В суде все смотрели на нее с очевидным удовольствием, рассказывала она, и то и дело нарочно для этого заходили в арестантскую.
– Конвойный, и то говорит:
«Это всё тебя смотреть ходят».
Придет какой-нибудь: где тут бумага какая или еще что, а я вижу, что ему не бумага нужна, а меня так глазами и ест, – говорила она, улыбаясь и как бы в недоумении покачивая головой. – Тоже – артисты.
– Да уж это как есть, – подхватила сторожиха, и тотчас полилась ее певучая речь. – Это как мухи на сахар.
На что другое их нет, а на это их взять. Хлебом не корми ихнего брата… – А то и здесь, – перебила ее Маслова. – Тоже и здесь попала я.
Только меня привели, а тут партия с вокзала.
Так та€к одолели, что не знала, как отделаться.
Спасибо, помощник отогнал.
Один пристал так, что насилу отбилась.
– А какой из себя? – спросила Хорошавка.
– Черноватый, с усами.
– Должно, он.
– Кто он?
– Да Щеглов. Вот что сейчас прошел.
– Какой такой Щеглов?
– Про Щеглова не знает!
Щеглов два раза с каторги бегал.
Теперь поймали, да он уйдет.
Его и надзиратели боятся, – говорила Хорошавка, передававшая записки арестантам и знавшая все, что делается в тюрьме. – Беспременно уйдет.
– А уйдет, нас с собой не возьмет, – сказала Кораблева. – А ты лучше вот что скажи, – обратилась она к Масловой, – что тебе аблакат сказал об прошении, ведь теперь подавать надо?
Маслова сказала, что она ничего не знает.
В это время рыжая женщина, запустив обе покрытые веснушками руки в свои спутанные густые рыжие волосы и скребя ногтями голову, подошла к пившим вино аристократкам.
– Я тебе, Катерина, все скажу, – начала она. – Перво-наперво, должна ты записать: недовольна судом, а после того к прокурору заявить.
– Да тебе чего? – сердитым басом обратилась к ней Кораблева. – Вино почуяла, – нечего зубы заговаривать.