Без тебя знают, что делать, тобой не нуждаются.
– Не с тобой говорят, что встреваешь.
– Вина захотелось? Подъезжаешь.
– Да ну, поднеси ей, – сказала Маслова, всегда раздававшая всем все, что у нее было.
– Я ей такую поднесу…
– Ну, ну-ка! – надвигаясь на Кораблеву, заговорила рыжая. – Не боюсь я тебя.
– Острожная шкура!
– От такой слышу.
– Разварная требуха!
– Я требуха?
Каторжная, душегубка! – закричала рыжая.
– Уйди, говорю, – мрачно проговорила Кораблева. Но рыжая только ближе надвигалась, и Кораблева толкнула ее в открытую жирную грудь.
Рыжая как будто только этого и ждала и неожиданно быстрым движеньем вцепилась одной рукой в волосы Кораблевой, а другой хотела ударить ее в лицо, но Кораблева ухватила эту руку. Маслова и Хорошавка схватили за руки рыжую, стараясь оторвать ее, но рука рыжей, вцепившись в косу, не разжималась. Она на мгновенье отпустила волосы, но только для того, чтобы замотать их вокруг кулака.
Кораблева же с скривленной головой колотила одной рукой по телу рыжей и ловила зубами ее руку. Женщины столпились около дерущихся, разнимали и кричали. Даже чахоточная подошла к ним и, кашляя, смотрела на сцепившихся женщин.
Дети прижались друг к другу и плакали.
На шум вошла надзирательница с надзирателем.
Дерущихся розняли, и Кораблева, распустив седую косу и выбирая из нее выдранные куски волос, а рыжая, придерживая на желтой груди всю разодранную рубаху, – обе кричали, объясняя и жалуясь.
– Ведь я знаю, все это – вино; вот я завтра скажу смотрителю, он вас проберет.
Я слышу – пахнет, – говорила надзирательница. – Смотрите, уберите все, а то плохо будет, – разбирать вас некогда.
По местам, и молчать.
Но молчание долго еще не установилось.
Долго еще женщины бранились, рассказывали друг другу, как началось и кто виноват.
Наконец надзиратель и надзирательница ушли, и женщины стали затихать и укладываться. Старушка стала перед иконой и начала молиться.
– Собрались две каторжные, – вдруг хриплым голосом заговорила рыжая с другого конца нар, сопровождая каждое слово до странности изощренными ругательствами.
– Мотри, как бы тебе еще не влетело, – тотчас ответила Кораблева, присоединив такие же ругательства. И обе затихли.
– Только бы не помешали мне, я бы тебе бельма-то повыдрала… – опять заговорила рыжая, и опять не заставил себя ждать такой же ответ Кораблихи.
Опять промежуток молчания подольше, и опять ругательства.
Промежутки становились все длиннее и длиннее, и наконец все совсем затихло.
Все лежали, некоторые захрапели, только старушка, всегда долго молившаяся, все еще клала поклоны перед иконой, а дочь дьячка, как только надзирательница ушла, встала и опять начала ходить взад и вперед по камере.
Не спала Маслова и все думала о том, что она каторжная, – и уж ее два раза назвали так: назвала Бочкова и назвала рыжая, – и не могла привыкнуть к этой мысли.
Кораблева, лежавшая к ней спиной, повернулась.
– Вот не думала, не гадала, – тихо сказала Маслова. – Другие что делают – и ничего, а я ни за что страдать должна.
– Не тужи, девка.
И в Сибири люди живут.
А ты и там не пропадешь, – утешала ее Кораблева.
– Знаю, что не пропаду, да все-таки обидно.
Не такую бы мне судьбу надо, как я привыкла к хорошей жизни.
– Против Бога не пойдешь, – со вздохом проговорила Кораблева, – против него не пойдешь.
– Знаю, тетенька, а все трудно.
Они помолчали.
– Слышишь? Распустеха-то, – проговорила Кораблева, обращая внимание Масловой на странные звуки, слышавшиеся с другой стороны нар.
Звуки эти были сдержанные рыдания рыжей женщины.
Рыжая плакала о том, что ее сейчас обругали, прибили и не дали ей вина, которого ей так хотелось. Плакала она и о том, что она во всей жизни своей ничего не видала, кроме ругательств, насмешек, оскорблений и побоев. Хотела она утешиться, вспомнив свою первую любовь к фабричному, Федьке Молодёнкову, но, вспомнив эту любовь, она вспомнила и то, как кончилась эта любовь. Кончилась эта любовь тем, что этот Молодёнков в пьяном виде, для шутки, мазнул ее купоросом по самому чувствительному месту и потом хохотал с товарищами, глядя на то, как она корчилась от боли.
Она вспомнила это, и ей стало жалко себя, и, думая, что никто не слышит ее, она заплакала, и плакала, как дети, стеная и сопя носом и глотая соленые слезы.
– Жалко ее, – сказала Маслова.
– Известно, жалко, а не лезь.
XXXIII
Первое чувство, испытанное Нехлюдовым на другой день, когда он проснулся, было сознание того, что с ним что-то случилось, и прежде даже чем он вспомнил, что случилось, он знал уже, что случилось что-то важное и хорошее.
«Катюша, суд».
Да, и надо перестать лгать и сказать всю правду.