И как удивительное совпадение в это самое утро пришло наконец то давно ожидаемое письмо от Марьи Васильевны, жены предводителя, то самое письмо, которое ему теперь было особенно нужно.
Она давала ему полную свободу, желала счастья в предполагаемой им женитьбе.
– Женитьба! – проговорил он иронически. – Как я теперь далек от этого!
И он вспомнил свое вчерашнее намерение все сказать ее мужу, покаяться перед ним и выразить готовность на всякое удовлетворение.
Но нынче утром это показалось ему не так легко, как вчера.
«И потом зачем делать несчастным человека, если он не знает?
Если он спросит, да, я скажу ему. Но нарочно идти говорить ему? Нет, это не нужно».
Так же трудно показалось нынче утром сказать всю правду Мисси.
Опять нельзя было начинать говорить, – это было бы оскорбительно.
Неизбежно должно было оставаться, как и во многих житейских отношениях, нечто подразумеваемое.
Одно он решил нынче утром: он не будет ездить к ним и скажет правду, если спросят его.
Но зато в отношениях с Катюшей не должно было оставаться ничего недоговоренного.
«Поеду в тюрьму, скажу ей, буду просить ее простить меня.
И если нужно, да, если нужно, женюсь на ней», – думал он.
Эта мысль о том, чтобы ради нравственного удовлетворения пожертвовать всем и жениться на ней, нынче утром особенно умиляла его.
Давно он не встречал дня с такой энергией.
Вошедшей к нему Аграфене Петровне он тотчас же с решительностью, которой он сам не ожидал от себя, объявил, что не нуждается более в этой квартире и в ее услугах.
Молчаливым соглашением было установлено, что он держит эту большую и дорогую квартиру для того, чтобы в ней жениться.
Сдача квартиры, стало быть, имела особенное значение.
Аграфена Петровна удивленно посмотрела на него.
– Очень благодарю вас, Аграфена Петровна, за все заботы обо мне, но мне теперь не нужна такая большая квартира и вся прислуга.
Если же вы хотите помочь мне, то будьте так добры распорядиться вещами, убрать их покамест, как это делалось при мама. А Наташа приедет, она распорядится. (Наташа была сестра Нехлюдова.)
Аграфена Петровна покачала головой.
– Как же распорядиться?
Ведь понадобятся же, – сказала она.
– Нет, не понадобятся, Аграфена Петровна, наверное не понадобятся, – сказал Нехлюдов, отвечая на то, что выражало ее покачиванье головой. – Скажите, пожалуйста, и Корнею, что жалованье я ему отдам вперед за два месяца, но что мне не нужно его.
– Напрасно, Дмитрий Иванович, вы так делаете, – выговорила она. – Ну, за границу поедете, все-таки понадобится помещение.
– Вы не то думаете, Аграфена Петровна. Я за границу не поеду; если поеду, то совсем в другое место.
Он вдруг багрово покраснел.
«Да, надо сказать ей, – подумал он, – нечего умалчивать, а надо все всем сказать».
– Со мной случилось очень странное и важное дело вчера.
Вы помните Катюшу у тетушки Марьи Ивановны?
– Как же, я ее шить учила.
– Ну, так вот вчера в суде эту Катюшу судили, и я был присяжным.
– Ах, Боже мой, какая жалость! – сказала Аграфена Петровна. – В чем же она судилась?
– В убийстве, и все это сделал я.
– Как же это вы могли сделать? Это очень странно вы говорите, – сказала Аграфена Петровна, и в старых глазах ее зажглись игривые огоньки. Она знала историю с Катюшей.
– Да, я всему причиной. И вот это изменило все мои планы.
– Какая же от этого может для вас быть перемена? – сдерживая улыбку, сказала Аграфена Петровна.
– А та, что если я причиной того, что она пошла по этому пути, то я же и должен сделать, что могу, чтобы помочь ей.
– Это ваша добрая воля, только вины вашей тут особенной нет.
Со всеми бывает, и если с рассудком, то все это заглаживается и забывается, и живут, – сказала Аграфена Петровна строго и серьезно, – и вам это на свой счет брать не к чему.
Я и прежде слышала, что она сбилась с пути, так кто же этому виноват?
– Я виноват. А потому и хочу исправить.
– Ну, уж это трудно исправить.
– Это мое дело.
А если вы про себя думаете, то то€, что мама желала…
– Я про себя не думаю.
Я покойницей так облагодетельствована, что ничего не желаю.
Меня Лизанька зовет (это была ее замужняя племянница), я к ней и поеду, когда не нужна буду.