– В конторе? – спросил Нехлюдов.
– Нет, здесь, в посетительской, – отвечал смущенно, как показалось Нехлюдову, надзиратель.
– Разве нынче принимают?
– Нет, особенное дело, – сказал он.
– Как же его увидать?
– Вот выйдут, тогда скажете. Обождите.
В это время из боковой двери вышел с блестящими галунами и сияющим, глянцевитым лицом, с пропитанными табачным дымом усами фельдфебель и строго обратился к надзирателю:
– Зачем сюда пустили?..
В контору…
– Мне сказали, что смотритель здесь, – сказал Нехлюдов, удивляясь на то беспокойство, которое заметно было и в фельдфебеле.
В это время внутренняя дверь отворилась, и вышел запотевший, разгоряченный Петров.
– Будет помнить, – проговорил он, обращаясь к фельдфебелю.
Фельдфебель указал глазами на Нехлюдова, и Петров замолчал, нахмурился и прошел в заднюю дверь.
«Кто будет помнить?
Отчего они все так смущены?
Отчего фельдфебель сделал ему какой-то знак?» – думал Нехлюдов.
– Нельзя здесь дожидаться, пожалуйте в контору, – опять обратился фельдфебель к Нехлюдову, и Нехлюдов уже хотел уходить, когда из задней двери вышел смотритель, еще более смущенный, чем его подчиненные. Он не переставая вздыхал.
Увидав Нехлюдова, он обратился к надзирателю.
– Федотов, Маслову из пятой женской в контору, – сказал он.
– Пожалуйте, – обратился он к Нехлюдову.
Они прошли по крутой лестнице в маленькую комнатку с одним окном, письменным столом и несколькими стульями.
Смотритель сел.
– Тяжелые, тяжелые обязанности, – сказал он, обращаясь к Нехлюдову и доставая толстую папиросу.
– Вы, видно, устали, – сказал Нехлюдов.
– Устал от всей службы, очень трудные обязанности.
Хочешь облегчить участь, а выходит хуже; только и думаю, как уйти: тяжелые, тяжелые обязанности.
Нехлюдов не знал, в чем особенно была для смотрителя трудность, но нынче он видел в нем какое-то особенное, возбуждающее жалость, унылое и безнадежное настроение.
– Да, я думаю, что очень тяжелые, – сказал он. – Зачем же вы исполняете эту обязанность?
– Средств не имею, семья.
– Но если вам тяжело…
– Ну, все-таки я вам скажу, по мере сил приносишь пользу, все-таки, что могу, смягчаю.
Кто другой на моем месте совсем бы не так повел.
Ведь это легко сказать: две тысячи с лишним человек, да каких.
Надо знать, как обойтись.
Тоже люди, жалеешь их. А распустить тоже нельзя.
Смотритель стал рассказывать недавний случай драки между арестантами, кончившейся убийством.
Рассказ его был прерван входом Масловой, предшествуемой надзирателем.
Нехлюдов увидал ее в дверях, когда она еще не видала смотрителя.
Лицо ее было красно. Она бойко шла за надзирателем и не переставая улыбалась, покачивая головой.
Увидав смотрителя, она с испуганным лицом уставилась на него, но тотчас же оправилась и бойко и весело обратилась к Нехлюдову.
– Здравствуйте, – сказала она, нараспев и улыбаясь и сильно, не так, как тот раз, встряхнув его руку.
– Я вот привез вам подписать прошение, – сказал Нехлюдов, немного удивляясь на тот бойкий вид, с которым она нынче встретила его. – Адвокат составил прошение, и надо подписать, и мы пошлем в Петербург.
– Что же, можно и подписать.
Все можно, – сказала она, щуря один глаз и улыбаясь.
Нехлюдов достал из кармана сложенный лист и подошел к столу.
– Можно здесь подписать? – спросил Нехлюдов у смотрителя.
– Иди сюда, садись, – сказал смотритель, – вот тебе и перо. Умеешь грамоте?
– Когда-то знала, – сказала она и, улыбаясь, оправив юбку и рукав кофты, села за стол, неловко взяла своей маленькой энергической рукой перо и, засмеявшись, оглянулась на Нехлюдова.
Он указал ей, что и где написать.
Старательно макая и отряхивая перо, она написала свое имя.