– А я говорю, не сделаешь! – проговорила она и громко засмеялась.
– Катюша! – начал он, дотрагиваясь до ее руки.
– Уйди от меня.
Я каторжная, а ты князь, и нечего тебе тут быть, – вскрикнула она, вся преображенная гневом, вырывая у него руку. – Ты мной хочешь спастись, – продолжала она, торопясь высказать все, что поднялось в ее душе. – Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и на том свете спастись!
Противен ты мне, и очки твои, и жирная, поганая вся рожа твоя.
Уйди, уйди ты! – закричала она, энергическим движением вскочив на ноги.
Надзиратель подошел к ним.
– Ты что скандалишь!
Разве так можно…
– Оставьте, пожалуйста, – сказал Нехлюдов.
– Чтоб не забывалась, – сказал надзиратель.
– Нет, подождите, пожалуйста, – сказал Нехлюдов. Надзиратель отошел опять к окну.
Маслова опять села, опустив глаза и крепко сжав свои скрещенные пальцами маленькие руки.
Нехлюдов стоял над ней, не зная, что делать.
– Ты не веришь мне, – сказал он.
– Что вы жениться хотите – не будет этого никогда.
Повешусь скорее!
Вот вам.
– Я все-таки буду служить тебе.
– Ну, это ваше дело. Только мне от вас ничего не нужно.
Это я верно вам говорю, – сказала она. – И зачем я не умерла тогда? – прибавила она и заплакала жалобным плачем.
Нехлюдов не мог говорить: ее слезы сообщились ему.
Она подняла глаза, взглянула на него, как будто удивилась, и стала утирать косынкой текущие по щекам слезы.
Надзиратель теперь опять подошел и напомнил, что время расходиться.
Маслова встала.
– Вы теперь возбуждены.
Если можно будет, я завтра приеду. А вы подумайте, – сказал Нехлюдов.
Она ничего не ответила и, не глядя на него, вышла за надзирателем.
* * * – Ну, девка, заживешь теперь, – говорила Кораблева Масловой, когда она вернулась в камеру. – Видно, здорово в тебя втреснувши; не зевай, пока он ездит.
Он выручит.
Богатым людям все можно.
– Это как есть, – певучим голосом говорила сторожиха. – Бедному жениться и ночь коротка, богатому только задумал, загадал, – все тебе, как пожелал, так и сбудется.
У нас такой, касатка, почтенный, так что сделал…
– Что ж, о моем-то деле говорила? – спросила старуха.
Но Маслова не отвечала своим товаркам, а легла на нары и с уставленными в угол косыми глазами лежала так до вечера.
В ней шла мучительная работа.
То, что ей сказал Нехлюдов, вызывало ее в тот мир, в котором она страдала и из которого ушла, не поняв и возненавидев его.
Она теперь потеряла то забвение, в котором жила, а жить с ясной памятью о том, что было, было слишком мучительно. Вечером она опять купила вина и напилась вместе с своими товарками.
XLIX
«Да, так вот оно что. Вот что», – думал Нехлюдов, выходя из острога и только теперь вполне понимая всю вину свою.
Если бы он не попытался загладить, искупить свой поступок, он никогда бы не почувствовал всей преступности его; мало того, и она бы не чувствовала всего зла, сделанного ей. Только теперь это все вышло наружу во всем своем ужасе.
Он увидал теперь только то, что он сделал с душой этой женщины, и она увидала и поняла, что было сделано с нею.
Прежде Нехлюдов играл своим чувством любования самого на себя, на свое раскаяние; теперь ему просто было страшно.
Бросить ее – он чувствовал это – теперь он не мог, а между тем не мог себе представить, что выйдет из его отношений к ней.
На самом выходе к Нехлюдову подошел надзиратель с крестами и медалями и неприятным, вкрадчивым лицом и таинственно передал ему записку.
– Вот вашему сиятельству записка от одной особы… – сказал он, подавая Нехлюдову конверт.
– Какой особы?
– Прочтете – увидите.
Заключенная, политическая.
Я при них состою. Так вот она просила меня.