Такое же было жирное и красное лицо, и та же корпуленция, и такая же, как в военной службе, прекрасная одежда.
Там это был всегда чистый, по последней моде облегавший его плечи и грудь мундир или тужурка; теперь это было по последней моде статское платье, так же облегавшее его сытое тело и выставлявшее широкую грудь. Он был в вицмундире.
Несмотря на разницу лет (Масленникову было под сорок), они были на «ты».
– Ну вот, спасибо, что приехал.
Пойдем к жене.
А у меня как раз десять минут свободных перед заседанием.
Принципал ведь уехал.
Я правлю губернией, – сказал он с удовольствием, которого не мог скрыть.
– Я к тебе по делу.
– Что такое? – вдруг, как будто насторожившись, испуганным и несколько строгим тоном сказал Масленников.
– В остроге есть одно лицо, которым я очень интересуюсь (при слове острог лицо Масленникова сделалось еще более строго), и мне хотелось бы иметь свидание не в общей, а в конторе, и не только в определенные дни, но и чаще.
Мне сказали, что это от тебя зависит.
– Разумеется, mon cher, я все готов для тебя сделать, – дотрагиваясь обеими руками до его колен, сказал Масленников, как бы желая смягчить свое величие, – это можно, но, видишь ли, я калиф на час.
– Так ты можешь дать мне бумагу, чтобы я мог видеться с нею?
– Это женщина?
– Да.
– Так за что ж она?
– За отравление. Но она неправильно осуждена.
– Да, вот тебе и правый суд, ils n’en font point d’autres, – сказал он для чего-то по-французски. – Я знаю, ты не согласен со мною, но что же делать, c'est mon opinion bien arretee, – прибавил он, высказывая мнение, которое он в разных видах в продолжение года читал в ретроградной, консервативной газете. – Я знаю, ты либерал.
– Не знаю, либерал ли я или что другое, – улыбаясь, сказал Нехлюдов, всегда удивлявшийся на то, что все его причисляли к какой-то партии и называли либералом только потому, что он, судя человека, говорил, что надо прежде выслушать его, что перед судом все люди равны, что не надо мучать и бить людей вообще, а в особенности таких, которые не осуждены. – Не знаю, либерал ли я или нет, но только знаю, что теперешние суды, как они ни дурны, все-таки лучше прежних.
– А кого ты взял в адвокаты?.
– Я обратился к Фанарину.
– Ах, Фанарин! – морщась, сказал Масленников, вспоминая, как в прошлом году этот Фанарин на суде допрашивал его как свидетеля и с величайшей учтивостью в продолжение получаса поднимал на смех. – Я бы не посоветовал тебе иметь с ним дело.
Фанарин – est un homme tare.
– И еще к тебе просьба, – не отвечая ему, сказал Нехлюдов. – Давно очень я знал одну девушку – учительницу. Она очень жалкое существо и теперь тоже в тюрьме, а желает повидаться со мной.
Можешь ты мне дать и к ней пропуск?
Масленников немного набок склонил голову и задумался.
– Это политическая?
– Да, мне сказали так.
– Вот видишь, свидания с политическими даются только родственникам, но тебе я дам общий пропуск.
Je sais que vous n’abuserez pas… Как ее зовут, твою protegee?..
Богодуховской?
Elle est jolie?
– Hideuse.
Масленников неодобрительно покачал головой, подошел к столу и на бумаге с печатным заголовком бойко написал:
«Подателю сего, князю Дмитрию Ивановичу Нехлюдову, разрешаю свидание в тюремной конторе с содержащейся в замке мещанкой Масловой, равно и с фельдшерицей Богодуховской», – дописал он и сделал размашистый росчерк.
– Вот ты увидишь, какой порядок там.
А соблюсти там порядок очень трудно, потому что переполнено, особенно пересыльными: но я все-таки строго смотрю и люблю это дело.
Ты увидишь – им там очень хорошо, и они довольны.
Только надо уметь обращаться с ними.
Вот на днях была неприятность – неповиновение. Другой бы признал это бунтом и сделал бы много несчастных. А у нас все прошло очень хорошо.
Нужна, с одной стороны, заботливость, с другой – твердая власть, – сказал он, сжимая выдающийся из-за белого крепкого рукава рубашки с золотой запонкой белый пухлый кулак с бирюзовым кольцом, – заботливость и твердая власть.
– Ну, этого я не знаю, – сказал Нехлюдов, – я был там два раза, и мне было ужасно тяжело.
– Знаешь что? Тебе надо сойтись с графиней Пассек, – продолжал разговорившийся Масленников, – она вся отдалась этому делу.
Elle fait beaucoup de bien.
Благодаря ей, может быть, и мне, без ложной скромности скажу, удалось все изменить, и изменить так, что нет уже тех ужасов, которые были прежде, а им прямо там очень хорошо.
Вот ты увидишь.
Вот Фанарин, я не знаю его лично, да и по моему общественному положению наши пути не сходятся, но он положительно дурной человек, вместе с тем позволяет себе говорить на суде такие вещи, такие вещи…
– Ну, благодарствуй, – сказал Нехлюдов, взяв бумагу, и, не дослушав, простился с своим бывшим товарищем.
– А к жене ты не пойдешь?