– А нельзя ли мне повидать Меньшова в его камере?
– Да вам покойнее в сборной.
– Нет, мне интересно.
– Вот нашли интересное.
В это время из боковой двери вышел щеголеватый офицер помощник.
– Вот сведите князя в камеру к Меньшову. Камера двадцать первая, – сказал смотритель помощнику, – а потом в контору.
А я вызову. Как ее звать?
– Вера Богодуховская, – сказал Нехлюдов.
Помощник смотрителя был белокурый молодой с нафабренными усами офицер, распространяющий вокруг себя запах цветочного одеколона.
– Пожалуйте, – обратился он к Нехлюдову с приятной улыбкой. – Интересуетесь нашим заведением?
– Да, и интересуюсь этим человеком, который, как мне говорили, совершенно невинно попал сюда.
Помощник пожал плечами.
– Да, это бывает, – спокойно сказал он, учтиво вперед себя пропуская гостя в широкий вонючий коридор. – Бывает, и врут они.
Пожалуйте.
Двери камер были отперты, и несколько арестантов было в коридоре.
Чуть заметно кивая надзирателям и косясь на арестантов, которые или, прижимаясь к стенам, проходили в свои камеры, или, вытянув руки по швам и по-солдатски провожая глазами начальство, останавливались у дверей, помощник провел Нехлюдова через один коридор, подвел его к другому коридору налево, запертому железной дверью.
Коридор этот был у€же, темнее и еще вонючее первого.
В коридор с обеих сторон выходили двери, запертые замками. В дверях были дырочки, так называемые глазки, в полвершка в диаметре.
В коридоре никого не было, кроме старичка надзирателя с грустным сморщенным лицом.
– В которой Меньшов? – спросил помощник надзирателя.
– Восьмая налево.
LII
– Можно поглядеть? – спросил Нехлюдов.
– Сделайте одолжение, – с приятной улыбкой сказал помощник и стал что-то спрашивать у надзирателя.
Нехлюдов заглянул в одно отверстие: там высокий молодой человек в одном белье, с маленькой черной бородкой, быстро ходил взад и вперед; услыхав шорох у двери, он взглянул, нахмурился и продолжал ходить.
Нехлюдов заглянул в другое отверстие: глаз его встретился с другим испуганным большим глазом, смотревшим в дырочку; он поспешно отстранился.
Заглянув в третье отверстие, он увидал на кровати спящего очень маленького роста свернувшегося человечка, с головою укрытого халатом.
В четвертой камере сидел широколицый бледный человек, низко опустив голову и облокотившись локтями на колени.
Услыхав шаги, человек этот поднял голову и поглядел.
Во всем лице, в особенности в больших глазах, было выражение безнадежной тоски.
Его, очевидно, не интересовало узнать, кто глядит к нему в камеру.
Кто бы ни глядел, он, очевидно, не ждал ни от кого ничего доброго.
Нехлюдову стало страшно; он перестал заглядывать и подошел к двадцать первой камере Меньшова.
Надзиратель отпер замок и отворил дверь.
Молодой с длинной шеей мускулистый человек, с добрыми круглыми глазами и маленькой бородкой, стоял подле койки и с испуганным лицом, поспешно надевая халат, смотрел на входивших.
Особенно поразили Нехлюдова добрые круглые глаза, вопросительно и испуганно перебегающие с него на надзирателя, на помощника и обратно.
– Вот господин хочет про твое дело расспросить.
– Покорно благодарим.
– Да, мне рассказывали про ваше дело, – сказал Нехлюдов, проходя в глубь камеры и становясь у решетчатого и грязного окна, – и хотелось бы от вас самих услышать.
Меньшов подошел тоже к окну и тотчас же начал рассказывать, сначала робко поглядывая на смотрителя, потом все смелее и смелее; когда же смотритель совсем ушел из камеры в коридор, отдавая там какие-то приказания, он совсем осмелел.
Рассказ этот по языку и манерам был рассказ самого простого, хорошего мужицкого парня, и Нехлюдову было особенно странно слышать этот рассказ из уст арестанта в позорной одежде и в тюрьме.
Нехлюдов слушал и вместе с тем оглядывал и низкую койку с соломенным тюфяком, и окно с толстой железной решеткой, и грязные отсыревшие и замазанные стены, и жалкое лицо и фигуру несчастного, изуродованного мужика в котах и халате, и ему все становилось грустнее и грустнее; не хотелось верить, чтобы было правда то, что рассказывал этот добродушный человек, – так было ужасно думать, что могли люди ни за что, только за то, что его же обидели, схватить человека и, одев его в арестантскую одежду, посадить в это ужасное место.
А между тем еще ужаснее было думать, чтобы этот правдивый рассказ, с этим добродушным лицом, был бы обман и выдумка.
Рассказ состоял в том, что целовальник вскоре после женитьбы отбил у него жену.
Он искал закона везде.
Везде целовальник закупал начальство, и его оправдывали.
Раз он силой увел жену, она убежала на другой день.
Тогда он пришел требовать свою жену. Целовальник сказал, что жены его нет (а он видел ее, входя), и велел ему уходить.
Он не пошел. Целовальник с работником избили его в кровь, а на другой день загорелся у целовальника двор. Его обвинили с матерью, а он не зажигал, а был у кума.
– И действительно ты не поджигал?