– И в мыслях, барин, не было.
А он, злодей мой, должно, сам поджег.
Сказывали, он только застраховал.
А на нас с матерью сказали, что мы были, стращали его.
Оно точно, я в тот раз обругал его, не стерпело сердце. А поджигать не поджигал. И не был там, как пожар начался. А это он нарочно подогнал к тому дню, что с матушкой были. Сам зажег для страховки, а на нас сказал.
– Да неужели?
– Верно, перед Богом говорю, барин.
Будьте отцом родным! – Он хотел кланяться в землю, и Нехлюдов насилу удержал его. – Вызвольте, ни за что пропадаю, – продолжал он.
И вдруг щеки его задергались, и он заплакал и, засучив рукав халата, стал утирать глаза рукавом грязной рубахи.
– Кончили? – спросил смотритель.
– Да.
Так не унывайте; сделаем, что можно, – сказал Нехлюдов и вышел.
Меньшов стоял в двери, так что надзиратель толкнул его дверью, когда затворял ее. Пока надзиратель запирал замок на двери, Меньшов смотрел в дырку в двери.
LIII
Проходя назад по широкому коридору (было время обеда, и камеры были отперты) между одетыми в светло-желтые халаты, короткие широкие штаны и коты людьми, жадно смотревшими на него, Нехлюдов испытывал странные чувства – и сострадания к тем людям, которые сидели, и ужаса и недоумения перед теми, кто посадили и держат их тут, и почему-то стыда за себя, за то, что он спокойно рассматривает это.
В одном коридоре пробежал кто-то, хлопая котами, в дверь камеры, и оттуда вышли люди и стали на дороге Нехлюдову, кланяясь ему.
– Прикажите, ваше благородие, не знаю, как назвать, решить нас как-нибудь.
– Я не начальник, я ничего не знаю.
– Все равно, скажите кому, начальству, что ли, – сказал негодующий голос. – Ни в чем не виноваты, страдаем второй месяц.
– Как?
Почему? – спросил Нехлюдов.
– Да вот заперли в тюрьму. Сидим второй месяц, сами не знаем за что.
– Правда, это по случаю, – сказал помощник смотрителя, – за бесписьменность взяли этих людей, и надо было отослать их в их губернию, а там острог сгорел, и губернское правление отнеслось к нам, чтобы не посылать к ним.
Вот мы всех из других губерний разослали, а этих держим.
– Как, только поэтому? – спросил Нехлюдов, остановясь в дверях.
Толпа, человек сорок, все в арестантских халатах, окружила Нехлюдова и помощника. Сразу заговорило несколько голосов.
Помощник остановил:
– Говорите один кто-нибудь.
Из всех выделился высокий благообразный крестьянин лет пятидесяти.
Он разъяснил Нехлюдову, что они все высланы и заключены в тюрьму за то, что у них не было паспортов. Паспорта же у них были, но только просрочены недели на две.
Всякий год бывали так просрочены паспорта, и ничего не взыскивали, а нынче взяли да вот второй месяц здесь держат, как преступников.
– Мы все по каменной работе, все одной артели.
Говорят, в губернии острог сгорел. Так мы в этом не причинны.
Сделайте божескую милость.
Нехлюдов слушал и почти не понимал того, что говорил старый благообразный человек, потому что все внимание его было поглощено большой темно-серой многоногой вошью, которая ползла между волос по щеке благообразного каменщика.
– Как же так?
Неужели только за это? – говорил Нехлюдов, обращаясь к смотрителю.
– Да, начальство оплошность сделало, их бы надо послать и водворить на место жительства, – говорил помощник.
Только что смотритель кончил, как из толпы выдвинулся маленький человечек, тоже в арестантском халате, начал, странно кривя ртом, говорить о том, что их здесь мучают ни за что.
– Хуже собак… – начал он.
– Ну, ну, лишнего тоже не разговаривай, помалкивай, а то знаешь…
– Что€ мне знать, – отчаянно заговорил маленький человечек. – Разве мы в чем виноваты?
– Молчать! – крикнул начальник, и маленький человечек замолчал.
«Что же это такое?» – говорил себе Нехлюдов, выходя из камер, как сквозь строй прогоняемый сотней глаз выглядывавших из дверей и встречавшихся арестантов.
– Неужели действительно держат так прямо невинных людей? – проговорил Нехлюдов, когда они вышли из коридора.
– Что ж прикажете делать?
Но только что и много они врут.
Послушать их – все невинны, – говорил помощник смотрителя.
– Да ведь эти-то не виноваты же ни в чем.
– Эти-то, положим.