Но только народ очень испорченный.
Без строгости невозможно.
Есть такие типы бедовые, тоже палец в рот не клади.
Вот вчера двоих вынуждены были наказать.
– Как наказать? – спросил Нехлюдов.
– Розгами наказывали по предписанию…
– Да ведь телесное наказание отменено.
– Не для лишенных прав.
Эти подлежат.
Нехлюдов вспомнил все, что он видел вчера, дожидаясь в сенях, и понял, что наказание происходило именно в то время, как он дожидался, и на него с особенной силой нашло то смешанное чувство любопытства, тоски, недоумения и нравственной, переходящей почти в физическую, тошноты, которое и прежде, но никогда с такой силой не охватывало его.
Не слушая помощника смотрителя и не глядя вокруг себя, он поспешно вышел из коридоров и направился в контору.
Смотритель был в коридоре и, занятый другим делом, забыл вызвать Богодуховскую.
Он вспомнил, что обещал вызвать ее, только тогда, когда Нехлюдов вошел в контору.
– Сейчас я пошлю за ней, а вы посидите, – сказал он.
LIV
Контора состояла из двух комнат.
В первой комнате, с большой выступающей облезлой печью и двумя грязными окнами, стояла в одном углу черная мерка для измерения роста арестантов, в другом углу висел, – всегдашняя принадлежность всех мест мучительства, как бы в насмешку над его учением, – большой образ Христа.
В этой первой комнате стояло несколько надзирателей.
В другой же комнате сидели по стенам и отдельными группами или парочками человек двадцать мужчин и женщин и негромко разговаривали.
У окна стоял письменный стол.
Смотритель сел у письменного стола и предложил Нехлюдову стул, стоявший тут же.
Нехлюдов сел и стал рассматривать людей, бывших в комнате.
Прежде всех обратил его внимание молодой человек в короткой жакетке, с приятным лицом, который, стоя перед немолодой уже чернобровой женщиной, что-то горячо и с жестами рук говорил ей.
Рядом сидел старый человек в синих очках и неподвижно слушал, держа за руку молодую женщину в арестантской одежде, что-то рассказывавшую ему.
Мальчик-реалист с остановившимся испуганным выражением лица, не спуская глаз, смотрел на старика.
Недалеко от них, в углу, сидела парочка влюбленных: она была с короткими волосами и с энергическим лицом, белокурая, миловидная, совсем молоденькая девушка в модном платье; он – с тонкими очертаниями лица и волнистыми волосами красивый юноша в гуттаперчевой куртке.
Они сидели в уголку и шептались, очевидно млея от любви.
Ближе же всех к столу сидела седая в черном платье женщина, очевидно мать. Она глядела во все глаза на чахоточного вида молодого человека в такой же куртке и хотела что-то сказать, но не могла выговорить от слез: и начинала и останавливалась.
Молодой человек держал в руках бумажку и, очевидно не зная, что ему делать, с сердитым лицом перегибал и мял ее.
Подле них сидела полная, румяная, красивая девушка с очень выпуклыми глазами, в сером платье и пелеринке. Она сидела рядом с плачущей матерью и нежно гладила ее по плечу.
Все было красиво в этой девушке: и большие белые руки, и волнистые остриженные волосы, и крепкие нос и губы; но главную прелесть ее лица составляли карие, бараньи, добрые, правдивые глаза.
Красивые глаза ее оторвались от лица матери в ту минуту, как вошел Нехлюдов, и встретились с его взглядом.
Но тотчас же она отвернулась и что-то стала говорить матери.
Недалеко от влюбленной парочки сидел черный лохматый человек с мрачным лицом и сердито говорил что-то безбородому посетителю, похожему на скопца.
Нехлюдов сел рядом с смотрителем и с напряженным любопытством глядел вокруг себя.
Его развлек подошедший к нему гладко стриженный ребенок – мальчик и тоненьким голоском обратился к нему с вопросом.
– А вы кого ждете?
Нехлюдов удивился вопросу, но, взглянув на мальчика и увидав серьезное, осмысленное лицо с внимательными, живыми глазами, серьезно ответил ему, что ждет знакомую женщину.
– Что же, она вам сестра? – спросил мальчик.
– Нет, не сестра, – ответил удивленно Нехлюдов. – А ты с кем здесь? – спросил он мальчика.
– Я с мамой. Она политическая, – гордо сказал мальчик.
– Марья Павловна, возьмите Колю, – сказал смотритель, нашедший, вероятно, противозаконным разговор Нехлюдова с мальчиком.
Марья Павловна, та самая красивая девушка с бараньими глазами, которая обратила внимание Нехлюдова, встала во весь свой высокий рост и сильной, широкой, почти мужской походкой подошла к Нехлюдову и мальчику.
– Что он у вас спрашивает, кто вы? – спросила она у Нехлюдова, слегка улыбаясь и доверчиво глядя ему в глаза так просто, как будто не могло быть сомнения в том, что она со всеми была, есть и должна быть в простых, ласковых, братских отношениях. – Ему все нужно знать, – сказала она и совсем улыбнулась в лицо мальчику такой доброй, милой улыбкой, что и мальчик и Нехлюдов – оба невольно улыбнулись на ее улыбку.
– Да, спрашивал меня, к кому я.
– Марья Павловна, нельзя разговаривать с посторонними.
Ведь вы знаете, – сказал смотритель.
– Хорошо, хорошо, – сказала она и, взяв своей большой белой рукой за ручку не спускавшего с нее глаз Колю, вернулась к матери чахоточного.
– Чей же это мальчик? – спросил Нехлюдов уже у смотрителя.
– Политической одной, он в тюрьме и родился, – сказал смотритель с некоторым удовольствием, как бы показывая редкость своего заведения.