Он не замечал серьезного выражения лица Нехлюдова, не слушал его и неудержимо влек его в гостиную, так что нельзя было отказаться, и Нехлюдов шел с ним.
– Дело после; что прикажешь – все сделаю, – говорил Масленников, проходя с Нехлюдовым через залу. – Доложите генеральше, что князь Нехлюдов, – на ходу сказал он лакею.
Лакей иноходью, обгоняя их, двинулся вперед. – Vous n'avez qu'a ordonner.
Но жену повидай непременно.
Мне и то досталось за то, что я тот раз не привел тебя.
Лакей уже успел доложить, когда они вошли, и Анна Игнатьевна, вице-губернаторша, генеральша, как она называла себя, уже с сияющей улыбкой наклонилась к Нехлюдову из-за шляпок и голов, окружавших ее у дивана.
На другом конце гостиной у стола с чаем сидели барыни и стояли мужчины – военные и штатские, и слышался неумолкаемый треск мужских и женских голосов.
– Enfin! Что же это вы нас знать не хотите?
Чем мы вас обидели?
Такими словами, предполагавшими интимность между нею и Нехлюдовым, которой никогда не было, встретила Анна Игнатьевна входящего.
– Вы знакомы? Знакомы? Мадам Белявская, Михаил Иванович Чернов.
Садитесь поближе.
– Мисси, venez done a notre table. Ou vous apportera votre the….
И вы… – обратилась она к офицеру, говорившему с Мисси, очевидно забыв его имя, – пожалуйте сюда.
Чаю, князь, прикажете?
– Ни за что, ни за что не соглашусь: она просто не любила, – говорил женский голос.
– А любила пирожки.
– Вечно глупые шутки, – со смехом вступилась другая дама в высокой шляпе, блестевшая шелком, золотом и камнями.
– C’est excellent – эти вафельки, и легко.
Подайте еще сюда.
– Что же, скоро едете?
– Да уж нынче последний день.
От этого мы и приехали.
– Такая прелестная весна, так хорошо теперь в деревне!
Мисси в шляпе и каком-то темно-полосатом платье, схватывавшем без складочки ее тонкую талию, точно как будто она родилась в этом платье, была очень красива.
Она покраснела, увидав Нехлюдова.
– А я думала, что вы уехали, – сказала она ему.
– Почти уехал, – сказал Нехлюдов. – Дела задерживают. Я и сюда приехал по делу.
– Заезжайте к мама.
Она очень хочет вас видеть, – сказала она и, чувствуя, что она лжет и он понимает это, покраснела еще больше.
– Едва ли успею, – мрачно отвечал Нехлюдов, стараясь сделать вид, что не заметил, как она покраснела.
Мисси сердито нахмурилась, пожала плечами и обратилась к элегантному офицеру, который подхватил у нее из рук порожнюю чашку и, цепляя саблей за кресла, мужественно перенес ее на другой стол.
– Вы должны тоже пожертвовать для приюта.
– Да я и не отказываюсь, но хочу приберечь всю свою щедрость до аллегри.
Там я выкажу себя уже во всей силе.
– Ну, смотрите! – послышался явно притворно смеющийся голос.
Приемный день был блестящий, и Анна Игнатьевна была в восхищении.
– Мне Мика говорил, что вы заняты в тюрьмах.
Я очень понимаю это, – говорила она Нехлюдову. – Мика (это был ее толстый муж, Масленников) может иметь другие недостатки, но вы знаете, как он добр.
Все эти несчастные заключенные – его дети.
Он иначе не смотрит на них.
Il est d'une bonte… Она остановилась, не найдя слов, которые могли бы выразить bonte того ее мужа, по распоряжению которого секли людей, и тотчас же, улыбаясь, обратилась к входившей старой сморщенной старухе в лиловых бантах.
Поговорив, сколько нужно было, и так бессодержательно, как тоже нужно было, для того чтобы не нарушить приличия, Нехлюдов встал и подошел к Масленникову.
– Так, пожалуйста, можешь ты меня выслушать?
– Ах, да!
Ну, что же?
Пойдем сюда.
Они вошли в маленький японский кабинетик и сели у окна.
LVIII
– Ну-с, je suis a vous.