– Да, я думаю.
– Такая чудесная старушка, – сказала она. Он рассказал ей все, что узнал от Меньшова, и спросил, не нужно ли ей чего; она ответила, что ничего не нужно.
Они опять помолчали.
– Ну, а насчет больницы, – вдруг сказала она, взглянув на него своим косым взглядом, – если вы хотите, я пойду и вина тоже не буду пить…
Нехлюдов молча посмотрел ей в глаза.
Глаза ее улыбались. – Это очень хорошо, – только мог сказать он и простился с нею.
«Да, да, она совсем другой человек», – думал Нехлюдов, испытывая после прежних сомнений совершенно новое, никогда не испытанное им чувство уверенности в непобедимости любви. * * *
Вернувшись после этого свидания в свою вонючую камеру, Маслова сняла халат и села на свое место нар, опустив руки на колена.
В камере были только: чахоточная владимирская с грудным ребенком, старушка Меньшова и сторожиха с двумя детьми.
Дьячкову дочь вчера признали душевнобольной и отправили в больницу.
Остальные же все женщины стирали.
Старушка лежала на нарах и спала; дети были в коридоре, дверь в который была отворена.
Владимирская с ребенком на руках и сторожиха с чулком, который она не переставала вязать быстрыми пальцами, подошли к Масловой.
– Ну, что, повидались? – спросили они.
Маслова, не отвечая, сидела на высоких нарах, болтая не достающими до полу ногами.
– Чего рюмишь? – сказала сторожиха. – Пуще всего не впадай духом.
Эх, Катюха!
Ну! – сказала она, быстро шевеля пальцами.
Маслова не отвечала.
– А наши стирать пошли.
Сказывали, нынче подаяние большое.
Наносили много, говорят, – сказала владимирская.
– Финашка! – закричала сторожиха в дверь. – Куда, постреленок, забежал.
И она вынула одну спицу и, воткнув ее в клубок и чулок, вышла в коридор.
В это время послышался шум шагов и женский говор в коридоре, и обитательницы камеры в котах на босу ногу вошли в нее, каждая неся по калачу, а некоторые и по два.
Федосья тотчас же подошла к Масловой.
– Что ж, али что не ладно? – спросила Федосья, своими ясными голубыми глазами любовно глядя на Маслову. – А вот нам к чаю, – и она стала укладывать калачи на полочку.
– Что ж, или раздумал жениться? – сказала Кораблева.
– Нет, не раздумал, да я не хочу, – сказала Маслова. – Так и сказала.
– Вот и дура! – сказала своим басом Кораблева.
– Что ж, коли не жить вместе, на кой ляд жениться? – сказала Федосья.
– Да ведь вот твой муж идет же с тобой, – сказала сторожиха.
– Что ж, мы с ним в законе, – сказала Федосья. – А ему зачем закон принимать, коли не жить?
– Во дура! Зачем?
Да женись он, так он озолотит ее.
– Он сказал:
«Куда бы тебя ни послали, я за тобой поеду», – сказала Маслова. – Поедет – поедет, не поедет – не поедет.
Я просить не стану.
Теперь он в Петербург едет хлопотать.
У него там все министры родные, – продолжала она, – только все-таки не нуждаюсь я им.
– Известное дело! – вдруг согласилась Кораблева, разбирая свой мешок и, очевидно, думая о другом. – Что же, винца выпьем?
– Я не стану, – отвечала Маслова. – Пейте сами.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Через две недели дело могло слушаться в сенате, и к этому времени Нехлюдов намеревался поехать в Петербург и в случае неудачи в сенате подать прошение на высочайшее имя, как советовал составивший прошение адвокат. В случае оставления жалобы без последствий, к чему, по мнению адвоката, надо быть готовым, так как кассационные поводы очень слабы, партия каторжных, в числе которых была Маслова, могла отправиться в первых числах июня, и потому для того, чтобы приготовиться к поездке за Масловой в Сибирь, что было твердо решено Нехлюдовым, надо было теперь же съездить по деревням, чтобы устроить там свои дела.
Прежде всего Нехлюдов поехал в Кузминское, ближайшее большое черноземное имение, с которого получался главный доход.
Он живал в этом имении в детстве и в юности, потом уже взрослым два раза был в нем и один раз по просьбе матери привозил туда управляющего-немца и поверял с ним хозяйство, так что он давно знал положение имения и отношения крестьян к конторе, то есть к землевладельцу.
Отношения крестьян к землевладельцу были таковы, что крестьяне находились, говоря учтиво, в полной зависимости, выражаясь же просто, – в рабстве у конторы. Это было не живое рабство, как то, которое было отменено в шестьдесят первом году, рабство определенных лиц хозяину, но рабство общее всех безземельных или малоземельных крестьян большим землевладельцам вообще и преимущественно, а иногда и исключительно тем, среди которых жили крестьяне. Нехлюдов знал это, не мог не знать этого, так что на этом рабстве было основано хозяйство, а он содействовал устройству этого хозяйства.
Но мало того что Нехлюдов знал это, он знал и то, что это было несправедливо и жестоко, и знал это со времен студенчества, когда он исповедовал и проповедовал учение Генри Джорджа и на основании этого учения отдал отцовскую землю крестьянам, считая владение землею таким же грехом в наше время, каким было владение крепостными пятьдесят лет тому назад.
Правда, что после военной службы, когда он привык проживать около двадцати тысяч в год, все эти знания его перестали быть обязательными для его жизни, забылись, и он никогда не только не задавал себе вопроса о своем отношении к собственности и о том, откуда получаются те деньги, которые ему давала мать, но старался не думать об этом.