Слушая соловьев и лягушек, Нехлюдов вспомнил о музыке дочери смотрителя; вспомнив о смотрителе, он вспомнил о Масловой, как у нее, так же, как кваканье лягушек, дрожали губы, когда она говорила:
«Вы это совсем оставьте».
Потом немец-управляющий стал спускаться к лягушкам. Надо было его удержать, но он не только слез, но сделался Масловой и стал упрекать его:
«Я каторжная, а вы князь».
«Нет, не поддамся», – подумал Нехлюдов, и очнулся, и спросил себя:
«Что же, хорошо или дурно я делаю?
Не знаю, да и мне все равно. Все равно. Надо только спать».
И он сам стал спускаться туда, куда полез управляющий и Маслова, и там все кончилось.
II
На другой день Нехлюдов проснулся в девять часов утра.
Молодой конторщик, прислуживавший барину, услыхав, что он шевелится, принес ему ботинки, такие блестящие, какими они никогда не были, и холодную чистейшую ключевую воду и объявил, что крестьяне собираются.
Нехлюдов вскочил с постели, опоминаясь.
Вчерашних чувств сожаления о том, что он отдает землю и уничтожает хозяйство, не было и следа.
Он с удивлением вспоминал о них теперь. Теперь он радовался тому делу, которое предстояло ему, и невольно гордился им.
Из окна его комнаты видна была поросшая цикорием площадка lawn-tennis’a, на которой, по указанию управляющего, собирались крестьяне.
Лягушки недаром квакали с вечера. Погода была пасмурная.
С утра шел тихий, без ветра, теплый дождичек, висевший капельками на листьях, на сучьях, на траве.
В окне стоял, кроме запаха зелени, еще запах земли, просящей дождя.
Нехлюдов несколько раз, одеваясь, выглядывал из окна и смотрел, как крестьяне собирались на площадку.
Одни за другими они подходили, снимали друг перед другом шапки и картузы и становились кружком, опираясь на палки.
Управляющий, налитой, мускулистый, сильный молодой человек, в коротком пиджаке с зеленым стоячим воротником и огромными пуговицами, пришел сказать Нехлюдову, что все собрались, но что они подождут, – пускай прежде Нехлюдов напьется кофею или чаю, и то и другое готово.
– Нет, уж я лучше пойду к ним, – сказал Нехлюдов, испытывая совершенно неожиданно для себя чувство робости и стыда при мысли о предстоявшем разговоре с крестьянами.
Он шел исполнить то желание крестьян, об исполнении которого они и не смели думать, – отдать им за дешевую цену землю, то есть он шел сделать им благодеяние, а ему было чего-то совестно.
Когда Нехлюдов подошел к собравшимся крестьянам и обнажились русые, курчавые, плешивые, седые головы, он так смутился, что долго ничего не мог сказать.
Дождичек мелкими капельками продолжал идти и оставался на волосах, бородах и на ворсе кафтанов крестьян.
Крестьяне смотрели на барина и ждали, что он им скажет, а он так смутился, что ничего не мог сказать.
Смущенное молчание разбил спокойный, самоуверенный немец-управляющий, считавший себя знатоком русского мужика и прекрасно, правильно говоривший по-русски.
Сильный, перекормленный человек этот, так же как и сам Нехлюдов, представлял поразительный контраст с худыми, сморщенными лицами и выдающимися из-под кафтанов худыми лопатками мужиков.
– Вот князь хочет вам добро сделать – землю отдать, только вы того не стоите, – сказал управляющий.
– Как не стоим, Василий Карлыч, разве мы тебе не работали?
Мы много довольны барыней-покойницей, царство небесное, и молодой князь, спасибо, нас не бросает, – начал рыжеватый мужик-краснобай.
– Я затем и призвал вас, что хочу, если вы желаете этого, отдать вам всю землю, – проговорил Нехлюдов.
Мужики молчали, как бы не понимая или не веря.
– В каких, значит, смыслах землю отдать? – сказал один, средних лет, мужик в поддевке.
– Отдать вам внаймы, чтобы вы пользовались за невысокую плату.
– Разлюбезное дело, – сказал один старик.
– Только бы в силу платеж был, – сказал другой.
– Землю отчего не взять!
– Нам дело привычное, – землей кормимся!
– Вам же покойнее, только знай получай денежки, а то греха сколько! – послышались голоса.
– Грех от вас, – сказал немец, – если бы вы работали да порядок держали…
– Нельзя нашему брату, Василий Карлыч, – заговорил остроносый худой старик. – Ты говоришь, зачем лошадь пустил в хлеб, а кто ее пускал: я день-деньской, а день – что год, намахался косой, либо что заснул в ночном, а она у тебя в овсах, а ты с меня шкуру дерешь.
– А вы бы порядок вели.
– Хорошо тебе говорить – порядок, сила наша не берет, – возразил высокий черноволосый, обросший весь волосами, нестарый мужик.
– Ведь я говорил вам, обгородили бы.
– А ты лесу дай, – сзади вступился маленький, невзрачный мужичок. – Я хотел летось загородить, так ты меня на три месяца затурил вшей кормить в за€мок.
Вот и загородил.
– Это что же он говорит? – спросил Нехлюдов у управляющего.
– Der erste Dieb im Dorfe, – по-немецки сказал управляющий. – Каждый год в лесу попадался.
А ты научись уважать чужую собственность, – сказал управляющий.