– Да так живем, вот, как видишь.
Изба завалиться хочет, того гляди, убьет кого. А старик говорит – и эта хороша. Вот и живем – царствуем, – говорила бойкая старуха, нервно подергиваясь головой. – Вот сейчас обедать соберу. Рабочий народ кормить стану.
– А что вы обедать будете?
– Что обедать? Пищея наша хорошая.
Первая перемена хлеб с квасом, а другая – квас с хлебом, – сказала старуха, оскаливая свои съеденные до половины зубы.
– Нет, без шуток, покажите мне, что вы будете кушать нынче.
– Кушать? – смеясь, сказал старик. – Кушанье наше не хитрое.
Покажь ему, старуха.
Старуха покачала головой.
– Захотелось нашу мужицкую еду посмотреть? Дотошный ты, барин, посмотрю я на тебя.
Все ему знать надо.
Сказывала – хлеб с квасом, а еще щи, снытки бабы вчера принесли; вот и щи, апосля того – картошки.
– И больше ничего?
– Чего ж еще, забелим молочком, – сказала старуха, посмеиваясь и глядя на дверь.
Дверь была отворена, и сени были полны народом; и ребята, девочки, бабы с грудными детьми жались в дверях, глядя на чудно€го барина, рассматривавшего мужицкую еду.
Старуха, очевидно, гордилась своим умением обойтись с барином.
– Да, плохая, плохая, барин, жизнь наша, что говорить, – сказал старик. – Куда лезете! – закричал он на стоявших в дверях.
– Ну, прощайте, – сказал Нехлюдов, чувствуя неловкость и стыд, в причине которых он не давал себе отчета.
– Благодарим покорно, что проведал нас, – сказал старик.
В сенях народ, нажавшись друг на друга, пропустил его, и он вышел на улицу и пошел вверх по ней.
Следом за ним из сеней вышли два мальчика босиком: один, постарше, – в грязной, бывшей белой рубахе, а другой – в худенькой слинявшей розовой.
Нехлюдов оглянулся на них.
– А теперь куда пойдешь? – сказал мальчик в белой рубашке.
– К Матрене Хариной, – сказал он. – Знаете?
Маленький мальчик в розовой рубашке чему-то засмеялся, старший же серьезно переспросил:
– Какая Матрена?
Старая она?
– Да, старая.
– О-о, – протянул он. – Это Семениха, эта на конце деревни. Мы тебя проводим.
Айда, Федька, проводим его.
– А лошади-то!
– Авось ничего!
Федька согласился, и они втроем пошли вверх по деревне.
V
Нехлюдову было легче с мальчиками, чем с большими, и он дорогой разговорился с ними.
Маленький в розовой рубашке перестал смеяться и говорил так же умно и обстоятельно, как и старший.
– Ну, а кто у вас самый бедный? – спросил Нехлюдов.
– Кто бедный?
Михайла бедный, Семен Макаров, еще Марфа дюже бедная.
– А Анисья – та еще бедней. У Анисьи и коровы нет – побираются, – сказал маленький Федька.
– У ней коровы нет, да зато их всего трое, а Марфа сама пята, – возражал старший мальчик.
– Все-таки та вдова, – отстаивал розовый мальчик Анисью.
– Ты говоришь, Анисья вдова, а Марфа все равно что вдова, – продолжал старший мальчик. – Все равно – мужа нет.
– Где же муж? – спросил Нехлюдов.
– В остроге вшей кормит, – употребляя обычное выражение, сказал старший мальчик.
– Летось в господском лесу две березки срезал, его и посадили, – поторопился сказать маленький розовый мальчик. – Теперь шестой месяц сидит, а баба побирается, трое ребят да старуха убогая, – обстоятельно говорил он.
– Где она живет? – сказал Нехлюдов.
– А вот этот самый двор, – сказал мальчик, указывая на дом, против которого крошечный белоголовый ребенок, насилу державшийся на кривых, выгнутых наружу в коленях ногах, качаясь, стоял на самой тропинке, по которой шел Нехлюдов.
– Васька, куда, постреленок, убежал? – закричала выбежавшая из избы в грязной, серой, как бы засыпанной золой рубахе баба и с испуганным лицом бросилась вперед Нехлюдова, подхватила ребенка и унесла в избу, точно она боялась, что Нехлюдов сделает что-нибудь над ее дитей.
Это была та самая женщина, муж которой за березки из леса Нехлюдова сидел в остроге.