– Ну, а Матрена – эта бедная? – спросил Нехлюдов, когда они уже подходили к избушке Матрены.
– Какая она бедная: она вином торгует, – решительно ответил розовый худенький мальчик.
Дойдя до избушки Матрены, Нехлюдов отпустил мальчиков и вошел в сени и потом в избу.
Хатка старухи Матрены была шести аршин, так что на кровати, которая была за печью, нельзя было вытянуться большому человеку.
«На этой самой кровати, – подумал он, – рожала и болела потом Катюша».
Почти вся хата была занята станом, который, в то время как вошел Нехлюдов, стукнувшись головой в низкую дверь, старуха только что улаживала с своей старшей внучкой.
Еще двое внучат вслед за барином стремглав вбежали в избу и остановились за ним в дверях, ухватившись за притолки руками.
– Кого надо? – сердито спросила старуха, находившаяся в дурном расположении духа от неладившегося стана. Кроме того, тайно торгуя вином, она боялась всяких незнакомых людей.
– Я помещик. Мне поговорить хотелось бы с вами. Старуха помолчала, пристально вглядываясь, потом вдруг вся преобразилась.
– Ах ты, касатик, а я-то, дура, не вознала: я думаю, какой прохожий, – притворно ласковым голосом заговорила она. – Ах ты, сокол ты мой ясный…
– Как бы поговорить без народа, – сказал Нехлюдов, глядя на отворенную дверь, в которой стояли ребята, а за ребятами худая женщина с исчахшим, но все улыбавшимся, от болезни бледным ребеночком в скуфеечке из лоскутиков.
– Чего не видали, я вам дам, подай-ка мне сюда костыль! – крикнула старуха на стоявших в двери. – Затвори, что ли!
Ребята отошли, баба с ребенком затворила дверь.
– Я-то думаю: кто пришел?
А это сам барин, золотой ты мой, красавчик ненаглядный! – говорила старуха. – Куда зашел, не побрезговал. Ах ты, брильянтовый!
Сюда садись, ваше сиятельство, вот сюда на коник, – говорила она, вытирая коник занавеской. – А я думаю, какой черт лезет, ан это сам ваше сиятельство, барин хороший, благодетель, кормилец наш.
Прости ты меня, старую дуру, – слепа стала.
Нехлюдов сел, старуха стала перед ним, подперла правой рукой щеку, подхватив левой рукой острый локоть правой, и заговорила певучим голосом:
– И старый же ты стал, ваше сиятельство; то как репей хороший был, а теперь что!
Тоже забота, видно.
– Я вот что пришел спросить: помнишь ли ты Катюшу Маслову?
– Катерину-то?
Как же не помнить – она мне племенница… Как не помнить; и слез-то, слез я по ней пролила.
Ведь я все знаю.
Кто, батюшка, Богу не грешен, царю не виноват?
Дело молодое, тоже чай-кофей пили, ну и попутал нечистый, ведь он силен тоже.
Что ж делать!
Кабы ты ее бросил, а ты как ее наградил: сто рублей отвалил.
А она что сделала.
Не могла в разум взять. Кабы она меня слушала, она бы жить могла.
Да хоть и племенница мне, а прямо скажу – девка непутевая.
Я ведь ее после к какому месту хорошему приставила: не хотела покориться, обругала барина.
Разве нам можно господ ругать?
Ну, ее и разочли.
А потом опять же у лесничего жить можно было, да вот не захотела.
– Я спросить хотел про ребенка.
Ведь она у вас родила?
Где ребенок?
– Ребеночка, батюшка мой, я тогда хорошо обдумала.
Она дюже трудна была, не чаяла ей подняться.
Я и окрестила мальчика, как должно, и в воспитательный представила.
Ну, ангельскую душку что ж томить, когда мать помирает.
Другие так делают, что оставят младенца, не кормят, – он и сгаснет; но я думаю: что ж так, лучше потружусь, пошлю в воспитательный.
Деньги были, ну и свезли.
– А номер был?
– Номер был, да помер он тогда же. Она сказывала: как привезли, а он и кончился.
– Кто она?
– А самая, эта женщина, в Скородном жила.
Она этим займалася.
Маланьей звали, померла она теперь.