Умная была женщина, – ведь она как делала!
Бывало, принесут ей ребеночка, она возьмет и держит его у себя в доме, прикармливает. И прикармливает, батюшка ты мой, пока на отправку соберет.
А как соберет троих или четверых, сразу и везет.
Так у ней было умно изделано: такая люлька большая, вроде двуспальная, и туда и сюда класть.
И ручка приделана.
Вот она их положит четверых, головками врозь, чтоб не бились, ножками вместе, так и везет сразу четверых.
Сосочки им в ротики посует, они и молчат, сердечные.
– Ну, так что же?
– Ну, так и Катерининого ребенка повезла. Да, никак, недели две у себя держала.
Он и зачиврел у ней еще дома.
– А хороший был ребенок? – спросил Нехлюдов.
– Такой ребеночек, что надо было лучше, да некуда.
Как есть в тебя, – прибавила старуха, подмигивая старым глазом.
– Отчего же он ослабел?
Верно, дурно кормили?
– Какой уж корм!
Только пример один.
Известное дело, не свое детище.
Абы довезть живым.
Сказывала, довезла только до Москвы, так в ту же пору и сгас.
Она и свидетельство привезла, – все как должно.
Умная женщина была.
Только и мог узнать Нехлюдов о своем ребенке.
VI
Ударившись еще раз головой об обе двери в избе и в сенях, Нехлюдов вышел на улицу. Ребята: белый, дымчатый, и розовый, дожидались его.
Еще несколько новых пристало к ним.
Дожидалось и несколько женщин с грудными детьми, и между ними была и та худая женщина, которая легко держала на руке бескровного ребеночка в скуфеечке из лоскутиков.
Ребенок этот не переставая странно улыбался всем своим старческим личиком и все шевелил напряженно искривленными большими пальцами.
Нехлюдов знал, что это была улыбка страдания.
Он спросил, кто была эта женщина.
– Это самая Анисья, что я тебе говорил, – сказал старший мальчик.
Нехлюдов обратился к Анисье.
– Как ты живешь? – спросил он. – Чем кормишься?
– Как живу?
Побираюсь, – сказала Анисья и заплакала. Старческий же ребенок весь расплылся в улыбку, изгибая свои, как червячки, тоненькие ножки.
Нехлюдов достал бумажник и дал десять рублей женщине.
Не успел он сделать двух шагов, как его догнала другая женщина с ребенком, потом старуха, потом еще женщина.
Все говорили о своей нищете и просили помочь им.
Нехлюдов роздал те шестьдесят рублей мелкими бумажками, которые были у него в бумажнике, и с страшной тоскою в сердце вернулся домой, то есть во флигель приказчика.
Приказчик, улыбаясь, встретил Нехлюдова с известием, что мужики соберутся вечером.
Нехлюдов поблагодарил его и, не входя в комнаты, пошел ходить в сад по усыпанным белыми лепестками яблочных цветов заросшим дорожкам, обдумывая все то, что он видел.
Сначала около флигеля было тихо, но потом Нехлюдов услыхал у приказчика во флигеле два перебивавшие друг друга озлобленные голоса женщин, из-за которых только изредка слышался спокойный голос улыбающегося приказчика.
Нехлюдов прислушался.
– Сила моя не берет, что же ты крест с шеи тащишь? – говорил один озлобленный бабий голос.
– Да ведь только забежала, – говорил другой голос. – Отдай, говорю.
А то что же мучаешь и скотину и ребят без молока.
– Заплати или отработай, – отвечал спокойный голос приказчика.
Нехлюдов вышел из сада и подошел к крыльцу, у которого стояли две растрепанные бабы, из которых одна, очевидно, была на сносе беременна.
На ступеньках крыльца, сложив руки в карманы парусинного пальто, стоял приказчик.
Увидав барина, бабы замолчали и стали оправлять сбившиеся платки на головах, а приказчик вынул руки из карманов и стал улыбаться.