– Не знаю, успею ли, – отвечал Нехлюдов, думая только о том, как бы ему отделаться от товарища, не оскорбив его. – Ты зачем же здесь? – спросил он.
– Да дела, братец.
Дела по опеке.
Я опекун ведь.
Управляю делами Саманова. Знаешь, богача. Он рамоли.
А пятьдесят четыре тысячи десятин земли, – сказал он с какой-то особенной гордостью, точно он сам сделал все эти десятины. – Запущены дела были ужасно.
Земля вся была по крестьянам.
Они ничего не платили, недоимки было больше восьмидесяти тысяч.
Я в один год все переменил и дал опеке на семьдесят процентов больше.
А? – спросил он с гордостью.
Нехлюдов вспомнил, что слышал, как этот Шенбок именно потому, что он прожил все свое состояние и наделал неоплатных долгов, был по какой-то особенной протекции назначен опекуном над состоянием старого богача, проматывавшего свое состояние, и теперь, очевидно, жил этой опекой.
«Как бы отделаться от него, не обидев его?» – думал Нехлюдов, глядя на его глянцевитое, налитое лицо с нафиксатуаренными усами и слушая его добродушно-товарищескую болтовню о том, где хорошо кормят, и хвастовство о том, как он устроил дела опеки.
– Ну, так где же обедаем?
– Да мне некогда, – сказал Нехлюдов, глядя на часы.
– Так вот что.
Вечером нынче скачки. Ты будешь?
– Нет, я не буду.
– Приезжай.
Своих уж у меня нет. Но я держу за Гришиных лошадей.
Помнишь? У него хорошая конюшня.
Так вот приезжай, и поужинаем.
– И ужинать не могу, – улыбаясь, сказал Нехлюдов.
– Ну что ж это?
Ты куда теперь?
Хочешь, я довезу.
– Я к адвокату. Он тут за углом, – сказал Нехлюдов.
– А, да ведь ты что-то в остроге делаешь? Острожным ходатаем стал? Мне Корчагины говорили, – смеясь, заговорил Шенбок. – Они уже уехали.
Что такое?
Расскажи!
– Да, да, все это правда, – отвечал Нехлюдов, – что же рассказывать на улице!
– Ну да, ну да, ты ведь всегда чудак был.
Так приедешь на скачки?
– Да нет, и не могу и не хочу.
Ты, пожалуйста, не сердись.
– Вот, сердиться!
Ты где стоишь? – спросил он, и вдруг лицо его сделалось серьезно, глаза остановились, брови поднялись.
Он, очевидно, хотел вспомнить, и Нехлюдов увидал в нем совершенно такое же тупое выражение, как у того человека с поднятыми бровями и оттопыренными губами, которое поразило его в окне трактира.
– Холодище-то какой! А?
– Да, да.
– Покупки у тебя? – обратился он к извозчику.
– Ну, так прощай; очень, очень рад, что встретил тебя, – сказал Шенбок и, пожав крепко руку Нехлюдову, вскочил в пролетку, махая перед глянцевитым лицом широкой рукой в новой белой замшевой перчатке и привычно улыбаясь своими необыкновенно белыми зубами.
«Неужели я был такой? – думал Нехлюдов, продолжая свой путь к адвокату. – Да, хоть не совсем такой, но хотел быть таким и думал, что так и проживу жизнь».
XI
Адвокат принял Нехлюдова не в очередь и тотчас разговорился о деле Меньшовых, которое он прочел, и был возмущен неосновательностью обвинения.
– Дело это возмутительное, – говорил он. – Очень вероятно, что поджог сделан самим владельцем для получения страховой премии, но дело в том, что виновность Меньшовых совершенно не доказана.
Нет никаких улик.
Это особенное усердие следователя и небрежность товарища прокурора.
Только бы дело слушалось не в уезде, а здесь, и я ручаюсь за выигрыш, и гонорара не беру никакого.
Ну-с, другое дело – прошение на высочайшее имя Федосии Бирюковой – написано; если поедете в Петербург, возьмите с собой, сами подайте и попросите. А то сделают запрос в министерство юстиции, там ответят так, чтобы скорее с рук долой, то есть отказать, и ничего не выйдет.
А вы постарайтесь добраться до высших чинов. – До государя? – спросил Нехлюдов. Адвокат засмеялся. – Это уж наивысшая – высочайшая инстанция. А высшая – значит секретаря при комиссии прошений или заведывающего.