Везде полно.
– Отчего же это так?
– Размножилось.
Деваться некуда.
– Так что же, что размножилось?
Отчего же не остаются в деревне?
– Нечего в деревне делать. Земли нет.
Нехлюдов испытывал то, что бывает с ушибленным местом.
Кажется, что, как нарочно, ударяешься все больным местом, а кажется это только потому, что только удары по больному месту заметны.
«Неужели везде то же самое?» – подумал он и стал расспрашивать извозчика о том, сколько в их деревне земли, и сколько у самого извозчика земли, и зачем он живет в городе.
– Земли у нас, барин, десятина на душу.
Держим мы на три души, – охотно разговорился извозчик. – У меня дома отец, брат, другой в солдатах. Они управляются.
Да управляться-то нечего.
И то брат хотел в Москву уйти.
– А нельзя нанять земли?
– Где нынче нанять?
Господишки, какие были, размотали свою.
Купцы всю к рукам прибрали.
У них не укупишь, – сами работают.
У нас француз владеет, у прежнего барина купил. Не сдает – да и шабаш.
– Какой француз?
– Дюфар француз, может, слыхали.
Он в большом театре на ахтерок парики делает. Дело хорошее, ну и нажился.
У нашей барышни купил все имение. Теперь он нами владеет. Как хочет, так и ездит на нас.
Спасибо, сам человек хороший. Только жена у него из русских, – такая-то собака, что не приведи Бог.
Грабит народ.
Беда.
Ну, вот и тюрьма.
Вам куда, к подъезду?
Не пущают, я чай.
XIII
С замиранием сердца и ужасом перед мыслью о том, в каком состоянии он нынче найдет Маслову, и той тайной, которая была для него и в ней, и в том соединении людей, которое было в остроге, позвонил Нехлюдов у главного входа и у вышедшего к нему надзирателя спросил про Маслову.
Надзиратель справился и сказал, что она в больнице.
Нехлюдов пошел в больницу.
Добродушный старичок, больничный сторож, тотчас же впустил его и, узнав, кого ему нужно было видеть, направился в детское отделение.
Молодой доктор, весь пропитанный карболовой кислотой, вышел к Нехлюдову в коридор и строго спросил его, что ему нужно.
Доктор этот делал всякие послабления арестантам и потому постоянно входил в неприятные столкновения с начальством тюрьмы и даже с старшим доктором.
Опасаясь того, чтобы Нехлюдов не потребовал от него чего-нибудь незаконного, и, кроме того, желая показать, что он ни для каких лиц не делает исключений, он притворился сердитым.
– Здесь нет женщин – детские палаты, – сказал он.
– Я знаю, но здесь есть переведенная из тюрьмы сиделка-служанка.
– Да, есть тут две.
Так что же вам угодно?
– Я близко стою к одной из них, к Масловой, – сказал Нехлюдов, – и вот желал бы видеть ее: я еду в Петербург для подачи кассационной жалобы по ее делу. И хотел передать вот это.
Это только фотографическая карточка, – сказал Нехлюдов, вынимая из кармана конверт.
– Что ж, это можно, – сказал доктор, смягчившись, и, обратившись к старушке в белом фартуке, сказал, чтобы она позвала сиделку-арестантку Маслову. – Не хотите ли присесть, хоть пройти в приемную?
– Благодарю вас, – сказал Нехлюдов и, пользуясь благоприятной для себя переменой в докторе, спросил его о том, как довольны Масловой в больнице.
– Ничего, работает недурно, принимая во внимание условия, в которых она была, – сказал доктор. – Впрочем, вот и она.
Из одной двери вышла старушка-сиделка и за нею Маслова. Она была в белом фартуке на полосатом платье; на голове была косынка, скрывавшая волосы.
Увидав Нехлюдова, она вспыхнула, остановилась как бы в нерешительности, а потом нахмурилась и, опустив глаза, быстрыми шагами направилась к нему по полосушке коридора.
Подошед к Нехлюдову, она хотела не подать руки, потом подала и еще больше покраснела.