Какие-то чудеса, – говорила ему графиня Катерина Ивановна, поя его кофеем тотчас после его приезда. – Vous posez pour un Howard!
Помогаешь преступникам. Ездишь по тюрьмам. Исправляешь.
– Да нет, я и не думаю.
– Что ж, это хорошо. Только тут какая-то романическая история.
Ну-ка, расскажи.
Нехлюдов рассказал свои отношения к Масловой – все, как было.
– Помню, помню, бедная Элен говорила мне что-то тогда, когда ты у тех старушек жил: они тебя, кажется, женить хотели на своей воспитаннице (графиня Катерина Ивановна всегда презирала теток Нехлюдова по отцу)… – Так это она?
Elle est encore jolie?
Тетушка Катерина Ивановна была шестидесятилетняя здоровая, веселая, энергичная, болтливая женщина.
Ростом она была высока и очень полная, на губе у нее были заметны черные усы.
Нехлюдов любил ее и с детства еще привык заражаться ее энергией и веселостью.
– Нет, ma tante, это все кончено.
Мне только хотелось помочь ей, потому что, во-первых, она невинно осуждена, и я в этом виноват, виноват и во всей ее судьбе.
Я чувствую себя обязанным сделать для нее, что могу.
– Но как же мне говорили, что ты хочешь жениться на ней?
– Да и хотел, но она не хочет.
Катерина Ивановна, выпятив лоб и опустив зрачки, удивленно и молча посмотрела на племянника.
Вдруг лицо ее изменилось, и на нем выразилось удовольствие.
– Ну, она умнее тебя.
Ах, какой ты дурак!
И ты бы женился на ней?
– Непременно.
– После того, что€ она была?
– Тем более. Ведь я всему виною.
– Нет, ты просто оболтус, – сказала тетушка, удерживая улыбку. – Ужасный оболтус, но я тебя именно за это люблю, что ты такой ужасный оболтус, – повторяла она, видимо особенно полюбив это слово, верно передававшее в ее глазах умственное и нравственное состояние ее племянника. – Ты знаешь, как это кстати, – продолжала она. – У Aline удивительный приют Магдалин.
Я была раз.
Они препротивные. – Я потом все мылась.
Но Aline corps et ame занята этим. Так мы ее, твою, к ней отдадим. Уж если кто исправит, так это Aline.
– Да ведь она приговорена в каторгу.
Я затем приехал, чтобы хлопотать об отмене этого решения.
Это мое первое дело к вам.
– Вот как! Где же это дело об ней?
– В сенате.
– В сенате?
Да, мой милый cousin Левушка в сенате. Да, впрочем, он в департаменте дураков – герольдии. Ну, а из настоящих я не знаю никого.
Все это бог знает кто – или немцы: Ге, Фе, Де, – tout l’alphabet, или разные Ивановы, Семеновы, Никитины, или Иваненко, Симоненко, Никитенко, pour varier.
Des gens de l’autre monde.Толкуй, а то он никогда меня не понимает.
Что бы я ни говорила, он говорит, что ничего не понимает.
C’est un parti pris. Все понимают, только он не понимает.
В это время лакей в чулках принес на серебряном подносе письмо.
– Как раз от Aline.
Вот ты и Кизеветера услышишь.
– Кто это – Кизеветер?
– Кизеветер?
Вот приходи нынче. Ты и узнаешь, кто он такой.
Он так говорит, что самые закоренелые преступники бросаются на колени и плачут и раскаиваются.
Графиня Катерина Ивановна, как это ни странно было и как ни мало это шло к ее характеру, была горячая сторонница того учения, по которому считалось, что сущность христианства заключается в вере в искупление.
Она ездила на собрания, где проповедовалось это бывшее модным тогда учение, и собирала у себя верующих.
Несмотря на то, что по этому учению отвергались не только все обряды, иконы, но и таинства, у графини Катерины Ивановны во всех комнатах и даже над ее постелью были иконы, и она исполняла все требуемое церковью, не видя в этом никакого противоречия.
– Вот бы твоя Магдалина послушала его; она бы обратилась, – сказала графиня. – А ты непременно будь дома вечером. Ты услышишь его.