Это удивительный человек.
– Мне это неинтересно, ma tante.
– А я тебе говорю, что интересно. И ты непременно приезжай.
Ну, говори, еще что тебе от меня нужно?
Videz votre sac.
– А еще дело в крепости.
– В крепости?
Ну, туда я могу дать тебе записку к барону Кригсмуту.
C'est un tres brave homme.
Да ты сам его знаешь. Он с твоим отцом товарищ.
Il donne dans le spiritisme.
Ну, да это ничего. Он добрый.
Что же тебе там надо?
– Надо просить о том, чтобы разрешили свиданье матери с сыном, который там сидит.
Но мне говорили, что это не от Кригсмута зависит, а от Червянского.
– Червянского я не люблю, но ведь это муж Mariette. Можно ее попросить.
Она сделает для меня.
Elle est tres gentille.
– Надо просить еще об одной женщине. Она сидит несколько месяцев, и никто не знает за что.
– Ну, нет, она-то сама наверно знает за что.
Они очень хорошо знают. И им, этим стриженым, поделом.
– Мы не знаем, поделом или нет.
А они страдают.
Вы – христианка и верите Евангелию, а так безжалостны…
– Ничего это не мешает.
Евангелие Евангелием, а что противно, то противно.
Хуже будет, когда я буду притворяться, что люблю нигилистов и, главное, стриженых нигилисток, когда я их терпеть не могу.
– За что же вы их терпеть не можете?
– После Первого марта спрашиваешь за что?
– Да ведь не все ж участницы Первого марта.
– Все равно, зачем мешаются не в свое дело.
Не женское это дело.
– Ну, да вот Mariette, вы находите, что может заниматься делами, – сказал Нехлюдов.
– Mariette?
Mariette – Mariette. А это бог знает кто, Халтюпкина какая-то хочет всех учить.
– Не учить, а просто хотят помочь народу.
– Без них знают, кому надо и кому не надо помочь.
– Да ведь народ бедствует.
Вот я сейчас из деревни приехал.
Разве это надо, чтоб мужики работали из последних сил и не ели досыта, а чтобы мы жили в страшной роскоши, – говорил Нехлюдов, невольно добродушием тетушки вовлекаемый в желание высказать ей все, что он думал.
– А ты что же хочешь, чтобы я работала и ничего не ела?
– Нет, я не хочу, чтоб вы не кушали, – невольно улыбаясь, отвечал Нехлюдов, – а хочу только, чтобы мы все работали и все кушали.
Тетушка, опять опустив лоб и зрачки, с любопытством уставилась на него.
– Mon cher, vous finirez mal, – сказала она. – Да отчего же?
В это время в комнату вошел высокий, широкоплечий генерал. Это был муж графини Чарской, отставной министр.
– А, Дмитрий, здравствуй, – сказал он, подставляя ему свежевыбритую щеку. – Когда приехал?
Он молча поцеловал в лоб жену.
– Non, il est impayable, – обратилась графиня Катерина Ивановна к мужу. – Он мне велит идти на речку белье полоскать и есть один картофель.
Он ужасный дурак, но все-таки ты ему сделай, что он тебя просит.
Ужасный оболтус, – поправилась она. – А ты слышал: Каменская, говорят, в таком отчаянии, что боятся за ее жизнь, – обратилась она к мужу, – ты бы съездил к ней.