Она взглянула на стенные часы.
– Нет, нельзя.
Я на панихиду еду к Каменской.
Она ужасно убита.
– А что это Каменская?
– Разве вы не слыхали?.. ее сын убит на дуэли.
Дрались с Позеном.
Единственный сын.
Ужасно. Мать так убита.
– Да, я слышал.
– Нет, лучше я поеду, а вы приходите завтра или нынче вечером, – сказала она и быстрыми легкими шагами пошла в выходную дверь.
– Нынче вечером не могу, – отвечал он, выходя с ней вместе на крыльцо. – А у меня ведь дело к вам, – сказал он, глядя на пару рыжих, подъезжавших к крыльцу.
– Что такое?
– А вот записка об этом от тетушки, – сказал Нехлюдов, подавая ей узенький конверт с большим вензелем. – Там вы все увидите.
– Я знаю: графиня Катерина Ивановна думает, что я имею влияние на мужа в делах.
Она заблуждается.
Я ничего не могу и не хочу вступаться.
Но, разумеется, для графини и вас я готова отступить от своего правила.
В чем же дело? – говорила она, маленькой рукой в черной перчатке тщетно отыскивая карман.
– Посажена в крепость одна девушка, а она больная и не замешана.
– А как ее фамилия?
– Шустова. Лидия Шустова.
В записке есть.
– Ну, хорошо, я попытаюсь сделать, – сказала она и легко вошла в мягко капитонированную коляску, блестящую на солнце лаком своих крыльев, и раскрыла зонтик.
Лакей сел на козлы и дал знак кучеру ехать.
Коляска двинулась, но в ту же минуту она дотронулась зонтиком до спины кучера, и тонкокожие красавицы, энглизированные кобылы, поджимая затянутые мундштуками красивые головы, остановились, перебирая тонкими ногами.
– А вы приходите, но, пожалуйста, бескорыстно, – сказала она, улыбнулась улыбкой, силу которой она хорошо знала, и, как будто окончив представление, опустила занавес: спустила вуаль. – Ну, поедем, – она опять тронула зонтиком кучера.
Нехлюдов поднял шляпу. А рыжие чистокровные кобылы, пофыркивая, забили подковами по мостовой, и экипаж быстро покатил, только кое-где мягко подпрыгивая своими новыми шинами на неровностях пути.
XVI
Вспоминая улыбку, которою он обменялся с Mariette, Нехлюдов покачал на себя головою.
«Не успеешь оглянуться, как втянешься опять в эту жизнь», – подумал он, испытывая ту раздвоенность и сомнения, которые в нем вызывала необходимость заискивания в людях, которых он не уважал.
Сообразив, куда прежде, куда после ехать, чтоб не возвращаться, Нехлюдов прежде всего направился в сенат.
Его проводили в канцелярию, где он в великолепнейшем помещении увидал огромное количество чрезвычайно учтивых и чистых чиновников.
Прошение Масловой было получено и передано на рассмотрение и доклад тому самому сенатору Вольфу, к которому у него было письмо от дяди, сказали Нехлюдову чиновники.
– Заседание же сената будет на этой неделе, и дело Масловой едва ли попадет в это заседание.
Если же попросить, то можно надеяться, что пустят и на этой неделе, в среду, – сказал один.
В канцелярии сената, пока Нехлюдов дожидался делаемой справки, он слышал опять разговор о дуэли и подробный рассказ о том, как убит был молодой Каменский.
Здесь он в первый раз узнал подробности этой занимавшей весь Петербург истории.
Дело было в том, что офицеры ели в лавке устрицы и, как всегда, много пили. Один сказал что-то неодобрительно о полку, в котором служил Каменский; Каменский назвал того лгуном.
Тот ударил Каменского.
На другой день дрались, и Каменскому попала пуля в живот, и он умер через два часа.
Убийца и секунданты арестованы, но, как говорят, хотя их и посадили на гауптвахту, их выпустят через две недели.
Из канцелярии сената Нехлюдов поехал в комиссию прошений к имевшему в ней влияние чиновнику барону Воробьеву, занимавшему великолепное помещение в казенном доме.
Швейцар и лакей объявили строго Нехлюдову, что видеть барона нельзя помимо приемных дней, что он нынче у государя императора, а завтра опять доклад.
Нехлюдов передал письмо и поехал к сенатору Вольфу.
Вольф только что позавтракал и, по обыкновению поощряя пищеварение курением сигары и прогулкой по комнате, принял Нехлюдова.
Владимир Васильевич Вольф был действительно un homme trиs comme il faut, и это свое свойство ставил выше всего, с высоты его смотрел на всех других людей и не мог не ценить высоко этого свойства, потому что благодаря только ему он сделал блестящую карьеру, ту самую, какую желал, то eсть посредством женитьбы приобрел состояние, дающее восемнадцать тысяч дохода, и своими трудами – место сенатора.
Он считал себя не только un homme trиs comme il faut, но еще и человеком рыцарской честности.
Под честностью же он разумел то, чтобы не брать с частных лиц потихоньку взяток.
Выпрашивать же себе всякого рода прогоны, подъемные, аренды от казны, рабски исполняя за то все, что ни требовало от него правительство, он не считал бесчестным.