– Каково? – сказал Нехлюдов адвокату. – Ведь это ужасно!
Женщина, которую они держат семь месяцев в одиночном заключении, оказывается, ни в чем не виновата, и, чтобы ее выпустить, надо было сказать только слово.
– Это всегда так.
Ну, да по крайней мере вы достигли желаемого.
– Да, но этот успех огорчает меня.
Стало быть, что же там делается?
Зачем же они держали ее?
– Ну, да это лучше не апрофондировать.
Так я вас довезу, – сказал адвокат, когда они вышли на крыльцо и прекрасная извозчичья карета, взятая адвокатом, подъехала к крыльцу. – Вам ведь к барону Воробьеву?
Адвокат сказал кучеру, куда ехать, и добрые лошади скоро подвезли Нехлюдова к дому, занимаемому бароном.
Барон был дома.
В первой комнате был молодой чиновник в вицмундире, с чрезвычайно длинной шеей и выпуклым кадыком и необыкновенно легкой походкой, и две дамы.
– Ваша фамилия? – спросил молодой чиновник с кадыком, необыкновенно легко и грациозно переходя от дам к Нехлюдову.
Нехлюдов назвался.
– Барон говорил про вас. Сейчас! Молодой чиновник прошел в затворенную дверь и вывел оттуда заплаканную даму в трауре.
Дама опускала костлявыми пальцами запутавшийся вуаль, чтобы скрыть слезы.
– Пожалуйте, – обратился молодой чиновник к Нехлюдову, легким шагом подходя к двери кабинета, отворяя ее и останавливаясь в ней.
Войдя в кабинет, Нехлюдов очутился перед среднего роста коренастым, коротко остриженным человеком в сюртуке, который сидел в кресле у большого письменного стола и весело смотрел перед собой.
Особенно заметное своим красным румянцем среди белых усов и бороды добродушное лицо сложилось в ласковую улыбку при виде Нехлюдова.
– Очень рад вас видеть, мы были старые знакомые и друзья с вашей матушкой.
Видал вас мальчиком и офицером потом.
Ну, садитесь, расскажите, чем могу вам служить.
Да, да, – говорил он, покачивая стриженой седой головой, в то время как Нехлюдов рассказывал историю Федосьи. – Говорите, говорите, я все понял; да, да, это в самом деле трогательно.
Что же, вы подали прошение?
– Я приготовил прошение, – сказал Нехлюдов, доставая его из кармана. – Но я хотел просить вас, надеялся, что на это дело обратят особое внимание.
– И прекрасно сделали.
Я непременно сам доложу, – сказал барон, совсем непохоже выражая сострадание на своем веселом лице. – Очень трогательно.
Очевидно, она была ребенок, муж грубо обошелся с нею, это оттолкнуло ее, и потом пришло время, они полюбили… Да, я доложу.
– Граф Иван Михайлович говорил, что он хотел просить императрицу.
Не успел Нехлюдов сказать этих слов, как выражение лица барона изменилось.
– Впрочем, вы подайте прошение в канцелярию, и я сделаю, что могу, – сказал он Нехлюдову.
В это время в комнату вошел молодой чиновник, очевидно щеголявший своей походкой.
– Дама эта просит еще сказать два слова.
– Ну, позовите.
Ах, mon cher, сколько тут слез перевидаешь, если бы только можно все их утереть! Делаешь, что можешь.
Дама вошла.
– Я забыла просить о том, чтобы не допустить его отдать дочь, а то он на все…
– Да ведь я сказал, что сделаю.
– Барон, ради Бога, вы спасете мать.
Она схватила его руку и стала целовать.
– Все будет сделано.
Когда дама вышла, Нехлюдов тоже стал откланиваться.
– Сделаем, что можем.
Снесемся с министерством юстиции. Они ответят нам, и тогда мы сделаем, что можно.
Нехлюдов вышел и прошел в канцелярию.
Опять, как в сенате, он нашел в великолепном помещении великолепных чиновников, чистых, учтивых, корректных от одежды до разговоров, отчетливых и строгих.
«Как их много, как ужасно их много, и какие они сытые, какие у них чистые рубашки, руки, как хорошо начищены у всех сапоги, и кто это все делает?
И как им всем хорошо в сравнении не только с острожными, но и с деревенскими», – опять невольно думал Нехлюдов.
XIX
Человек, от которого зависело смягчение участи заключенных в Петербурге, был увешанный орденами, которые он не носил, за исключением белого креста в петличке, заслуженный, но выживший из ума, как говорили про него, старый генерал из немецких баронов.