И так уж будет много писем туда и много писем обратно.
Ты сильный.
Ничего, что холодно, что далеко.
— Ничего так ничего, — со вздохом пробормотал Кама.
— Пусть холодно, все равно.
Приду в девять.
Он повернулся и вышел, бесшумно ступая обутыми в мокасины ногами, невозмутимый, непроницаемый, не глядя по сторонам и ни с кем не прощаясь, — так же, как он вошел, не здороваясь и не встреченный приветствиями.
Мадонна увела Харниша в уголок.
— Послушай, Время-не-ждет, — сказала она вполголоса, — ты продулся?
— В пух и прах.
— У меня восемь тысяч в сейфе Макдональда… — начала она.
Но Харниш не дал ей договорить.
Почуяв опасность, он шарахнулся, как необъезженный жеребец.
— Пустяки, — сказал он.
— Нищим пришел я в этот мир, нищим и уйду, и, можно сказать, с самого прихода не вылезал из нищеты.
Идем вальс танцевать.
— Но ты послушай, — настаивала она.
— Мои деньги зря лежат.
Я одолжу их тебе… Ну, ссуду дам и в долю войду, — торопливо добавила она, заметив его настороженный взгляд.
— Я ни у кого ссуды не беру, — ответил он.
— Я сам себя ссужаю, и, когда повезет, все мое.
Спасибо тебе, дорогая.
Премного благодарен.
Вот свезу почту, и опять деньги будут.
— Элам… — прошептала она с нежным упреком.
Но он с умело разыгранной беспечностью проворно увлек ее в комнату для танцев, и они закружились в вальсе, а Мадонна думала о том, что хоть он и держит ее в объятиях, но сердце у него из железа и не поддается ни на какие ее уловки.
В шесть часов утра, пропьянствовав всю ночь, Харниш как ни в чем не бывало стоял у стойки и состязался в силе со всеми мужчинами подряд.
Делалось это так: два противника становились лицом друг, к другу по обе стороны угла, упершись правым локтем в стойку и переплетя пальцы правой руки; задача заключалась в том, чтобы прижать руку противника к стойке.
Один за другим выходили мужчины против Харниша, но ни разу никому не удалось побить его; осрамились даже такие великаны, как Олаф Гендерсон и Луи-француз.
Когда же они заявили, что Харниш берет не силой, а каким-то ему одному известным приемом, он вызвал их на новое соревнование.
— Эй, слушайте! — объявил он.
— Вот что я сделаю: во-первых, я сейчас взвешу мой мешочек, а потом побьюсь об заклад на всю сумму, что после того, как вы подымете столько мешков с мукой, сколько осилите, я подкину еще два мешка и подыму всю махину.
— А ну, давай! — крикнул Луи-француз под одобрительный гул толпы.
— Стой! — закричал Олаф Гендерсон.
— А я что же?
Половина ставки моя!
В мешочке Харниша оказалось песку ровно на четыреста долларов, и он заключил пари на эту сумму с Олафом и Луи-французом.
Со склада салуна принесли пятидесятифунтовые мешки с мукой.
Сначала другие попробовали свои силы.
Они становились на два стула, а мешки, связанные веревкой, лежали под ними на полу.
Многим удавалось таким образом поднять четыреста или пятьсот фунтов, а кое-кто дотянул даже до шестисот.
Потом оба великана выжали по семьсот фунтов.
Луифранцуз прибавил еще мешок и осилил семьсот пятьдесят фунтов.
Олаф не отстал от него, но восемьсот ни тот, ни другой не могли выжать.
Снова и снова брались они за веревку, пот лил с них ручьем, все кости трещали от усилий, — но хотя им и удавалось сдвинуть груз с места, все попытки оторвать его от пола были тщетны.
— Помяни мое слово, — сказал Харнишу Луи-француз, выпрямляясь и слезая со стульев. — На этот раз ты влип.
Только человек из железа может это осилить.
Еще сто фунтов накинешь? И десяти не накинешь, приятель.
Мешки развязали, притащили еще два; но тут вмешался Керне:
— Не два, а один.